Чувствую, как мелкая, неконтролируемая дрожь, которую я долго сдерживала, наконец прорывается наружу. Она начинается глубоко внутри и выходит наружу предательской вибрацией в пальцах. Зубы начинают отчётливо постукивать друг о друга. Я пытаюсь сжать челюсти до боли, но всё бесполезно. Тело будто бунтует против воли.
— Вы дрожите, мисс Росс, — бесстрастный, констатирующий голос Кориана возвращает меня в реальность. — Думаю, нам пора возвращаться. Пока вы окончательно не превратились в одну из тех ледяных статуй, что украшают наш двор.
Он не ждёт моего ответа, не предлагает руку. Просто разворачивается и делает первый шаг по направлению к тёмному силуэту замка. Бросаю последний взгляд на ослепительную, безразличную красоту ночи и плетусь следом, чувствуя себя не спасённой, а проигравшей... Какую-то важную, невидимую, но оттого не менее значимую битву.
Следующий день провожу, запершись в своей комнате, как в каменном саркофаге. Ссылаюсь на жестокую мигрень, отправляя с этим извинением служанку. И это даже не ложь. Голова раскалывается на части от чудовищного напряжения вчерашней ночи, от каждого взгляда, который до сих пор жжёт кожу. Я не могу встретиться с ним снова. Не сейчас.
Солнечный свет, резкий, слепящий и холодный бьёт в маленькое стрельчатое окно, вырезая на каменном полу чёткий, жёсткий прямоугольник. Заставляю себя, через силу, открыть «Гармонию Стихий». Пожелтевшие страницы шуршат под моими дрожащими пальцами. Читаю о внутренних потоках, о цикличности дыхания, о том, как позволить энергии течь свободно, как воде. Но всё это кажется таким абстрактным, таким невозможным, таким далёким от того хаотичного урагана, что бушевал во мне у горящего дома и вырвался на свободу.
После полудня, когда замок затихает, сажусь на грубый шерстяной ковёр перед камином, скрестив ноги по-турецки, и закрываю глаза. «Просто слушай. Не борись», вспоминаю тихий голос Оливии. Я пытаюсь. Всеми силами. Но внутри только хаос. Вихрь из страха, стыда, беспомощной ярости, жгучего сожаления и той странной, ноющей пустоты, что осталась после его ухода. Это не «поток». Это кромешный ад, в котором нет никаких путей.
Часы проходят мучительно, тягуче медленно. Я пытаюсь снова и снова. Глубоко дышу, как учит Арнис. Представляю себе тихую, солнечную, тёплую полянку, которую он описывает. Но вместо мягкой травы под ногами чувствую хруст снега, а вместо пения птиц – его голос: «Вы кажетесь мне знакомой...»
Отчаяние, чёрное липкое, подкатывает к самому горлу. Я почти готова сдаться, швырнуть ненавистную книгу в стену, зарыдать от бессилия, как вдруг... что-то щёлкает. Не в голове, не в мыслях. Глубже. В самой сердцевине, в эпицентре того тугого, болезненного клубка из страха и ярости. Я перестаю бороться. Просто сижу, обмякнув, и позволяю всему этому быть. Всем этим бушующим внутри демонам. Наблюдаю за ними со стороны, как за чужими, грозовыми облаками, плывущими по небу моей души. И в этой тишине, в этой полной капитуляции, я наконец-то чувствую Её.
Не реку. Не могучий поток. Всего лишь тонкую, дрожащую нить. Она тёплая. Не горячая, а именно согревающе тёплая, живая. Она исходит из самой глубины моего тела, из того места, где раньше была только ледяная пустота или сжатый комок страха. Она пульсирует в такт моему сердцу, слабая, неуверенная, как первый вздох новорождённого, но, несомненно существующая. Я не управляю ею. Не могу направлять. Я просто осознаю её присутствие. И одного этого осознания достаточно, чтобы по моей коже от макушки до пят пробежали мурашки, а на глаза навернулись горячие, слёзы облегчениея. Это не контроль. Это... признание. Первая осознанная встреча.
— Лерика?
Вздрагиваю, как от удара, и резко открываю глаза. В дверях стоит мама.
— Ты не выходишь весь день. Я волнуюсь. Можно войти?
— Я... пыталась, — мой голос звучит сипло от долгого молчания и внутренних бурь. — Читала. Практиковалась, как ты советовала.
Она неслышно подходит ближе, её взгляд, мягкий и проницательный, скользит по моему лицу, по моим уставшим, запавшим, но, возможно, чуть менее потерянным глазам.
— И каковы успехи, солнышко?
Хочу рассказать ей о той крошечной, драгоценной вибрации, о тепле внутри. Но слова застревают в горле. Это слишком ново, слишком хрупко, слишком лично, чтобы выносить наружу. Даже для неё.
— Пока... ничего существенного, — отвечаю уклончиво, отводя взгляд к потухающим углям в камине. — Всё ещё сплошной хаос.