Оливия медленно садится на край моей кровати, пружины тихо скрипнут под её весом. Тонкие, изящные пальцы бесцельно теребят складки шерстяного платья.
— Кориан сегодня уехал, — говорит она без предисловий, глядя куда-то в пространство мимо меня, в прошлое или будущее. — Вернулся в Даркхолл. Рано утром, на рассвете.
Делаю вид, что это известие не пронзает меня острой, противоречивой иглой. Волной жгучего облегчения и, следом, странной, непонятной, щемящей пустотой. Пожимаю плечами, стараясь, чтобы жест выглядел максимально безразличным, почти скучающим.
— Ну и что? Мне-то какое до этого дело?
Мама смотрит на меня с немым, бездонным пониманием, читает все ложные ноты, но не спорит, не настаивает. Я не могу выносить её взгляд. Мне нужно сменить тему. Перевести разговор на то, что волнует по-другому, больно, но менее опасно. Подтягиваю колени к груди, обнимая их, пряча в них лицо.
— Расскажи мне о нём, — голос звучит тихо, но с железной, не терпящей отказа настойчивостью. — О моём отце. Настоящем. Пожалуйста.
Оливия замирает, будто превращается в одну из тех статуй, о которых вчера говорил Кориан. Её взгляд становится отрешённым, устремлённым куда-то далеко, сквозь стены, сквозь годы. Она молчит так долго, что я уже думаю, не ответит, не сможет, что рана слишком свежа.
— Мне всё ещё невыносимо больно, Лерика, — наконец выдыхает мама, и каждое слово даётся ей с видимым усилием. — Даже спустя столько лет... Слишком больно.
— Ты любила его? — не унимаюсь. Мне нужно знать. Мне нужно услышать это из её уст, получить подтверждение, что я не ошибка, не плод расчёта или насилия.
Она закрывает глаза, и по её бледной, почти прозрачной щеке медленно, против воли, скатывается единственная слеза.
— Всем сердцем. Всей душой. Каждой клеткой, — шепчет она. Эти простые слова наполнены такой всепоглощающей тоской и нежностью, что у меня у самой сжимается горло, и хочется плакать вместе с ней.
— А он? — мой собственный голос предательски дрожит. — Он любил?
Мама медленно, как в трансе, кивает, всё ещё не открывая глаз, словно боясь, что зрелище реальности расплескает хрупкие воспоминания.
— Да. Думаю... нет, я уверена, да.
Она медленно тянется к шее, к тонкой, почти невидимой серебряной цепочке, что всегда пряталась под воротником. Аккуратно расстёгивает крошечный, изящный замок и снимает её. На цепочке висит простое, даже аскетичное кольцо. Не золотое, не усыпанное драгоценностями, не кричащее о богатстве. Серебряное, с небольшим, отполированным до матовости прозрачным камнем – горным хрусталём, может быть, – в глубине которого мерцают редкие, крошечные голубые искры.
— Мы хотели пожениться, — её пальцы трепетно, с бесконечной нежностью касаются кольца. — Но не успели. Твой дед... он нашёл меня. И увёз в столицу. Силой. А он... — её голос срывается, становится хриплым от слёз. — Он погиб. Меньше, чем через месяц после моего отъезда. Мне сказали... несчастный случай. Упал со скалы.
В её голосе, помимо боли, слышится горькая, знающая ирония. «Меньше, чем через месяц». Сразу после того, как её увезли. Слишком удобно. Слишком своевременно.
— Он... — я сглатываю огромный, колючий комок, вставший в горле, — он знал? Обо мне? О том, что ты ждёшь ребёнка?
Оливия качает головой, и по её щекам, уже не сдерживаясь, медленно катятся беззвучные, обжигающие слёзы.
— Нет. Я не успела ему рассказать. Но... — она смотрит на меня, наконец открыв глаза. — Он был бы безумно счастлив. Я в этом уверена. И гордился бы тобой. Твоей силой. Твоим духом.
Она протягивает мне цепочку с кольцом. Дрожащая серебряная нить блестит в огне.
— Возьми. Кроме тебя, это всё, что у меня от него осталось. Пусть будет с тобой. Всегда. Чтобы ты помнила, кто ты.
Мои пальцы дрожат сильнее, когда я беру драгоценную ношу. Оно холодное и невероятно лёгкое, почти невесомое. Осторожно, благоговейно снимаю кольцо с цепочки и надеваю его на безымянный палец правой руки. Оно сидит идеально, словно было выковано много лет назад именно для меня, для этого момента.
Поднимаю взгляд на Оливию, на мою мать. У которой отняли всё: возлюбленного, свободу, право растить своего единственного ребёнка, целую жизнь, полную света. Обнимаю её. Обнимаю так сильно, так отчаянно, как никогда раньше, будто хочу защитить её от всех прошлых и будущих бед. Она прижимается ко мне, пряча лицо у меня на плече.
— Спасибо, — шепчу ей волосы, и мой голос полон слёз. Слёз странного облегчения, примирения с частью себя. — Спасибо, что рассказала. Для меня... это всё... Знать, что я не ошибка. Что меня ждали. Любили ещё до рождения. Что я, — голос срывается, — плод любви, пусть и трагичной, пусть и короткой, но настоящей.