— Риан... — выдыхает Оливия, ещё сильнее сжимая меня в объятиях, будто боится, что меня опять отнимут. — Твоего отца звали Риан Крост. Он был простым человеческим магом с очень сильным стихийным даром.
И в тишине холодной каменной комнаты, в алом, угасающем свете камина, мы обе, мать и дочь, держимся друг за друга, за нашу общую, украденную, искалеченную, но непобеждённую историю. И за крошечное серебряное кольцо на моём пальце – единственное, хрупкое, вещественное доказательство того, что у моей жизни было начало, полное чистого света и настоящей любви, а не только бесконечная тьма предательства, лжи и страха.
Глава 17
Дни в Хрустальном Замке сливаются в однородную, серую массу, лишённую не только ярких красок, но и надежды на перемены. Каждое утро начинается одинаково. Я просыпаюсь не от звуков, а от пронзительной, гнетущей тишины, которую лишь подчёркивает далёкое, глухое завывание ветра. Воздух в комнате всегда холодный, он обжигает ноздри и сводит лёгкие спазмом при первом же вдохе. Устраиваюсь на грубом ковре перед камином, чувствуя колючую шерсть под босыми ступнями. Закрываю глаза. Внутри меня та самая золотая нить. Она больше не прячется. Она тёплая, живая, пульсирующая в такт сердцу. Я уже не боюсь её, как раньше, не отшатываюсь от этого присутствия. Но и не доверяю до конца. Каждая медитация – это тонкое, изнурительное балансирование на лезвии ножа. Я позволяю силе течь, ощущаю, как она наполняет ладони мягким, медовым светом, согревающим изнутри. Но стоит лишь на мгновение отвлечься, вспомнить запах гари, отчаянный детский плач или пронзительные ледяные глаза, как свет тут же становится резким, колючим, обжигающим. Мгновенно заставляю себя сделать долгий, дрожащий выдох, разжать сведённые челюсти, растворить этот едкий комок страха в ровном, размеренном дыхании. Контроль – это не власть и не подавление. Это изматывающий, постоянный диалог с той частью меня, которую я никогда не знала.
После утренних занятий, с лёгкостью в теле и тяжёлой головой, я отправляюсь в библиотеку. Бесконечные стеллажи из почерневшего от времени дуба, уходящие в сырой сумрак под самым сводом, становятся моим вторым, самым надёжным убежищем. Здесь пахнет не просто пылью, а временем, мудростью и забвением. Я роюсь в фолиантах, ищу всё, что может пролить свет на природу моего «Благословения». Трактаты по энергетическим потокам, манускрипты о древних целительных практиках, полуистлевшие, полумифические хроники о первых Золотых Драконах, чья сила, как пишут, «зажигала солнце». Впитываю знания с жадностью утопающего, но чем больше читаю, тем яснее понимаю жуткую истину: мой дар уникален и непредсказуем. Никаких чётких инструкций, мантр или рунических схем не существует. Только обрывочные, поэтические упоминания о «внутреннем свете, что исцеляет душу и плоть» или «чистом пламени сердца». Это не знание. Это намёк. И он пугает меня до дрожи. Как управлять тем, что не подчиняется ни одной из известных магических аксиом?
Вечера… Вечера самые тяжёлые. Мы собираемся в главном зале за длинным, потемневшим от времени дубовым столом. Пламя в гигантском камине пляшет, отбрасывая на стены и потолок гигантские, тревожные, пожирающие друг друга тени. Айлин появляется всегда бесшумно и вовремя, её поступь твёрдая, неспешная, лицо – непроницаемая маска, высеченная из горного льда. Но я уже научилась видеть крошечные трещины в этой маске. Лёгкую, почти невидимую поджатость тонких губ. Едва заметную тень в уголках глаз, выдающую бессонные ночи.
Она не тратит время на пустые любезности или светские темы. Её слова всегда точны, выверены и безжалостны. Они падают в тишину зала, разбивая её на осколки.
«Патруль Ледяных Стражей у Чёрного зубца не выходит на связь. Уже двое суток».
«Деревня в Ущелье Седых Ветров полностью эвакуирована. Беженцы движутся к перевалу. Их около сотни, в основном старики и дети».
«Артефакты на границе показывают нестабильность, ранее не наблюдавшуюся. Резонансные скачки участились втрое за последнюю неделю».
Каждая такая фраза повисает в воздухе тяжёлым, зловещим свинцовым колоколом, отзываясь тоской в самой глубине желудка. Оливия, сидящая рядом, замирает, превращаясь в статую, её взгляд прилипает к замысловатому, вышитому узору на скатерти. Вижу, как мелко, предательски дрожит её рука, когда она подносит к бледным губам серебряный кубок с простой водой. Она не смотрит на меня, но я чувствую её страх кожей. Он плотный, густой, липкий...
Айлин отдаёт приказы тихим, ровным, не терпящим возражений голосом, не повышая тона, но от каждого распоряжения по спине бегут ледяные мурашки.