— Освободить всё Северное крыло. Незамедлительно организовать пункты обогрева и раздачи горячей пищи в нижних галереях. Мастерам-камнерезам и плотникам подготовить дополнительные помещения в старых пещерах, проверить вентиляционные шахты.
Замок, прежде бывший тихим, почти безмолвным убежищем, теперь гудит, как растрёвоженный гигантский улей. По коридорам снуют озабоченные слуги и солдаты, таская тюки с одеялами, мешки с мукой и крупами, ящики с инструментами. Откуда-то издалека, из глубин скалы, доносится глухой, ритмичный лязг кирок и ломов. Мастера расширяют подвалы, укрепляют старые, забытые залы. Этот бытовой, приземлённый, суетливый хаос пугает меня куда больше, чем самые мрачные пророчества из книг. Он делает надвигающуюся угрозу осязаемой, бытовой, неотвратимой. Она уже не где-то там. Она здесь. Она стучится в наши двери. А я сижу здесь, со своей хрупкой, капризной, непредсказуемой ниточкой света внутри, и чувствую себя абсолютно, унизительно беспомощной.
Сегодня воздух в обеденном зале особенно густой и тяжёлый, будто пропитан расплавленным свинцом. Я сижу, вцепившись пальцами в край скатерти, стараюсь не смотреть на Айлин, но чувствую её взгляд, как физическое давление. Она сидит во главе стола. Как всегда, прямая, будто стальной прут, уверенная, но сегодня в её ауре чувствуется особое, звенящее напряжение, напряжение перед грозой.
— Из столицы пришли вести, — её голос, всегда ровный, сегодня режет воздух с особой, жесткостью. — Император Констанс объявил лорда Натаниэля ди Флэми, главу Огненного клана, изменником и предателем Империи. — Она делает микроскопическую паузу, в которую вползает ледяной ужас. — Ему заочно вынесен смертный приговор.
Воздух в зале не просто застывает. Он кристаллизуется, становится твёрдым и режущим. Ложка, которую я машинально подносила ко рту, с оглушительным, неприличным грохотом падает на фарфоровую тарелку. Звон кажется мне невероятно громким.
— Титул, земли и обязательства клана, — продолжает Айлин, и её бесстрастное лицо искажается на миг самой настоящей, глубокой гримасой презрения и отвращения, — перешли к его единственному сыну. Шестилетнему Кассиану. И, о чудо, — её голос становится ядовито-сладким, — Родовой Кристалл Огненных внезапно признал мальчика полноправным наследником. Какое счастливое совпадение.
«Изменник». «Смертный приговор».
Эти слова не просто висят в воздухе. Они впиваются в меня, отравляя, как шипы. Я смотрю на свою тарелку, но вижу не запечённые коренья, а холодные, пустые глаза моего так называемого отца в кабинете. Слышу его безразличный, расчётливый голос: «Элиона, ты выполнила свою часть плана?» «Раздор в клане моего мужа уже зреет»
И теперь этот «раздор» обрёл имя, фамилию и смертный приговор. Натаниэль ди Флэми. А его сын… маленький Кассиан. Признанный Кристаллом. Это не удача. Это не чудо. Это самый наглый, самый циничный подлог. Ритуал крови. И я, зная весь план, молчала. Я сидела сложа руки в этой ледяной крепости, пряталась, «училась контролю», и позволила этому случиться.
Остаток ужина проходит в оглушительной, гробовой тишине, прерываемой лишь звяканьем посуды. Я не могу проглотить ни куска. Каждый комок пищи встаёт в горле огромным, колючим камнем. Чувствую на себе взгляд мамы – горячий, полный паники и немого вопроса. Она видит, как я бледнею, как дрожат мои руки. Знает, что внутри меня что-то окончательно и бесповоротно сломалось.
Едва мы оказываемся за тяжелой дверью моей комнаты, она резко хватает меня за запястье. Её пальцы холодные, как лёд, и дрожат мелкой, неконтролируемой дрожью.
— Лерика, нет, — слышу сдавленный, хриплый шёпот, полный чистейшей, животной паники. — Не делай этого. Не сейчас... Ни когда на границе хаос. Если ты останешься без поддержки, без защиты... Они.. Они уничтожат тебя... Как когда-то меня. Как... твоего отца.
Смотрю на неё, на мою мать, сломленную, измождённую годами страха, вынужденного молчания и утрат. И я понимаю, что не могу… Нет, я не ХОЧУ повторить её путь. Путь жертвы, заточённой в золотой клетке страха.
Накрываю её дрожащую руку своей. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, но мой голос звучит удивительно тихо, ровно и твёрдо.
— Мама, я не могу. Своим молчанием, я фактически подписала смертный приговор герцогу ди Флэми. Кто следующий? — Голос срывается на полуслове, но я заставляю себя продолжать. — Ледяные? Чёрные? Ты сама? Лучше уж встретить опасность лицом к лицу, чем медленно сгорать заживо от этого стыда и этой вины.