Рядом, у дымного входа в кузницу, два пожилых кузнеца, вытирая пот с закопчённых лбов сальными тряпками, жарко спорят, присев на запылённые каменные ступеньки:
«…говорю тебе, старик, Драконы мельчают. Дух из них ушёл. Слышал, что у Огненных…»
«Тише ты! Не твоё собачье дело, кто какого духа…»
«…да ихнего наследника Родовой Кристалл не принял! Слаб оказался малец…»
Прохожу мимо, делая вид, что разглядываю глиняные горшки на соседнем лотке. Эти разговоры ползут по городу, как плесень по старому дереву.
«…наша принцесса Ясмина – вот это благодать! Как солнышко!» — щебечет молодая, румянная женщина, выбирая шёлковые ленты.
«Говорят, её платье с прошлого бала стоит, как весь наш квартал…» — вздыхает её подруга, поглаживая дешёвую шерстяную ткань.
«А вторая принцесса, слышала, опять больна.»
«Не удивительно, она же совсем без магии»
Я привыкла. Младшая из двойни. Родившаяся с нитью жизни такой тонкой, что целители лишь качали головами. И, о ужас! Без единой искры магии в крови. «Принцесса-калека». «Принцесса-затворница». Сначала это клеймо жгло изнутри. А потом я поняла: если у тебя нет дара, его можно создать. Если ты слаба, силу можно выковать из металла и воли. Мои покои превратились в лабораторию. Алхимия, артефакторика… Я жадно изучала всë. Теперь меня вряд ли можно назвать слабой. Моя сила просто другого рода. Она не кричит о себе молнией. Она тихо жужжит в кармане и меняет цвет волос.
Покупаю горячий жареный пирожок с рубленым мясом у хмурого торговца на углу. Он обжигает пальцы, пахнет дымом и специями. Стою, прислонившись к шершавой стене, ем маленькими, быстрыми кусочками и просто слушаю, как город живёт своей грубой, честной жизнью, не оглядываясь на золочёные шпили императорского дворца.
Наконец, насытившись и хаосом, и едой, сворачиваю на тихую, широкую, усаженную старыми платанами улицу в престижном, но не вычурном квартале. Особняки здесь скромнее, чем на центральной улице, но не менее величественны. В них чувствуется не показное богатство, а уверенная, накопленная веками солидность. Подхожу к знакомой тёмной дубовой двери с отполированным временем молоточком в виде мудрой совы. Коротко стучу.
Дверь бесшумно отворяется, и на пороге возникает Ивор. Он стар, как сами эти стены, его лицо – карта прожитых лет. Но глаза, серые и ясные, видят всё насквозь.
— О, мисс Нина, — его голос похож на скрип старого дерева. Он почти незаметно улыбается уголками губ. — Вас ждут. Госпожа в зимнем саду. Проходите.
Здесь я – Нина. Простая, но образованная девушка, дочь торговца пряностями с юга. Добрая знакомая их госпожи, леди Оливии. Моей родной тётушки. Единственного человека во всём этом мире, который смотрит на меня и видит не «неудачную копию Ясмины», а просто Лерику. Которая пришла, наконец, домой.
Глава 2
Прохожу за Ивором по знакомому коридору, который пахнет полировочным воском и сушёными травами. Старый дворецкий беззвучно открывает высокую дверь из тёмного дуба, украшенную резными виноградными лозами, пропуская меня вперёд.
Зимний сад. Воздух здесь густой, влажный и живой, пахнет тёплой землёй, цветущим жасмином и горьковатой цедрой цитрусовых деревьев. Под высоким стеклянным куполом, в глубоком плетёном кресле сидит моя тётушка Оливия. Младшая дочь покойного Императора Октавия Второго, официально удалившаяся от дел.
Её волосы, такие же светлые, как мои, убраны в простой узел. На плечи наброшена шаль нежного, лилового цвета из тончайшей шерсти. Она откладывает в сторону книгу и её лицо, хранящее следы былой, нежной красоты, озаряется улыбкой. Настоящей, тёплой, не той, что застывает ледяными масками на лицах при дворе.
— Нина, дорогая моя, — голос Оливии тихий и мелодичный — Подойди ближе, дай на тебя посмотреть.
Повинуюсь и её тонкие, прохладные, но удивительно сильные руки мягко сжимают мои, ощупывая пальцы.
— Ивор, будь добр, попроси Элис принести для нас чай. С жасмином и персиком. И медовых пряников, тех, что Нина любит.
Мы усаживаемся в плетёные кресла, затенённые широкими, кожистыми листьями пальмы. Беседуем о пустяках. О внезапном похолодании. О новых, капризных сортах алых роз, что она пытается вырастить у южной стены. Чувствую себя актрисой на сцене, пока рядом Элис, тихая и невыразительная, расставляет тонкие фарфоровые чашки с позолотой. Оливия не доверяет никому. Даже собственным, проверенным годами слугам. Она живёт отшельницей, затворницей в собственном доме, с тех пор как несколько лет назад добровольно покинула золочёную клетку дворца. Её доверие – самая редкая и защищённая валюта во всей Империи.