Кости ноют тупой, разлитой усталостью, будто кто-то сначал вымесил их, как тесто, а потом вставил обратно. Каждый мускул, каждое сухожилие гудит отдельной, монотонной болью. Я до самого позднего вечера, пока не стемнело окончательно, помогала расселять беженцев, разносила чёрный хлеб и похлёбку, укутывала замерзающих детей в колючие шерстяные одеяла, которые казались им сейчас верхом роскоши. Эта физическая, простая, приземлённая работа стала спасением – она не оставляла места мыслям, не позволяла воображению рисовать чудовищные, кровавые картинки того, что происходит там, на рухнувшей границе.
Но теперь, когда последний приют найден, последняя миска вымыта, а тишина в опустевших коридорах становится не мирной, а густой, давящей, тревога накатывает с новой, удесятерённой силой. Она свинцовой, леденящей тяжестью ложится на плечи, сжимает виски обручем, заставляет сердце биться неровно, с пропусками...
Он там. Среди этого хаоса, этой тьмы, что прорвалась в наш мир.
Ноги несут меня сами, без команды уставшего разума. По знакомым, тёмным переходам, мимо засыпающих на ходу стражей, вверх по узкому, крутому, вырубленному в скале проходу, что ведёт на самую высокую смотровую площадку замка. Почти не дышу, сердце колотится где-то в основании горла, отчаянно и громко, словно хочет вырваться наружу и улететь в ночь. Меня тянет сюда, на этот каменный выступ под самыми звёздами, как будто здесь, среди безмолвного космоса и ледяного, режущего ветра, я смогу быть к нему хоть немного ближе. Смогу почувствовать... что-то.
Поднимаюсь по последним, самым крутым ступеням, ещё не видя ничего, кроме тёмного, зубчатого силуэта стены на фоне усыпанного алмазной крошкой чёрного неба.
И замираю.
На самом краю, спиной ко мне, неподвижно стоит он. Кориан.
Сердце делает один судорожный, болезненный кульбит и замирает, словко проваливается в ледяную, бездонную расщелину под ногами. Весь воздух разом вылетает из лёгких со сдавленным, шипящим звуком.
Он вернулся. Он… здесь.
Его тёмный, длинный плащ, обычно безупречный, теперь запачкан грязью, покрыт лёгкой, искрящейся изморозью и, кажется, следами гари. Поза выдает невыразимую, животную усталость. Плечи чуть ссутулены, тяжесть доспехов и, возможно, ещё чего-то, невидимого, вдавила его в камень парапета. Он не слышит меня. Он смотрит в ту даль, откуда пришёл, в сторону границы.
Не могу пошевелиться. Не могу издать ни звука. Стою, вцепившись пальцами в шершавый, обледенелый камень стены, и просто смотрю на него. Впитываю, вбираю в себя каждый уголок его силуэта, каждую линию напряжённой спины, каждый изгиб сцепленных за спиной рук, желая лишь одного – убедиться, что он цел. Что он жив. Что он вернулся. Волна облегчения, такая мощная, внезапная и всесокрушающая, что от неё темнеет в глазах и подкашиваются ноги, смывает всю мою усталость, весь накопившийся за день страх, всю горечь.
И в этот самый миг он, словно почувствовав на себе тяжесть моего безмолвного, пристального взгляда, медленно-медленно поворачивается.