Поднимаемся наверх и у двери Оливия снова становится строгой.
— Экипаж ждёт у бокового входа. Уже поздно. Я не позволю тебе идти пешком в такой час.
С неохотой, но без возражений соглашаюсь. Спорить с ней, когда дело касается моей безопасности, абсолютно бесполезно. Это одно из немногих правил нашего мира.
Карета, ничем не примечательная снаружи, но мягко обитая внутри, трясётся по неровному булыжнику. Откидываюсь на сиденье, глядя на проплывающие за тёмным стеклом расплывчатые огни города, на силуэты поздних прохожих. Мысленно я всё ещё там, в подвале, среди книг, пахнущих тайной, и артефактов, рождающих силу. Я всё ещё Нина.
— Остановитесь здесь, пожалуйста, — прошу возницу, высунувшись в небольшое окошко, когда до задних стен дворцового парка остаётся пара кварталов.
Выскальзываю из кареты, киваю на прощание кучеру, и растворяюсь в знакомом лабиринте тёмных, чистых улочек. Здесь, в кварталах знати, не опасно. Фонари на столбах горят ярче, а патрули городской стражи проходят чаще.
А вот и она – восточная калитка для слуг и поставщиков, потёртая, неприметная, почти скрытая зарослями старого плюща. Оглядываюсь. Ни души. Только кот, промелькнувший через дорогу. Достаю из потайного кармана под платьем холодный, гладкий металлический ключ-клин. Он входит в замочную скважину бесшумно, как будто возвращается в единственно верное гнездо. Лёгкий, едва слышный щелчок, и я проскальзываю внутрь, в сад, в густую, пьянящую, бархатную темноту, пропахшую магнолиями и ночными фиалками.
Тени Западного парка – мои старые, верные союзники. Скольжу между стройными кипарисами, чьи острые верхушки теряются в бархатной тьме, почти не касаясь ногами ухоженных гравийных дорожек. Здесь, в частных, закрытых владениях императорской семьи, царит иная, приглушённая роскошь. Воздух густой от удушливого аромата ночного жасмина и едва уловимого запаха дорогого табака, который отец курит по вечерам в своём кабинете. До спален всего несколько минут бесшумного, тенистого пути.
БА-БАХ!
Ослепительный веер изумрудных и серебряных огней распускается в небе над главным публичным парком за стеной, и через мгновение тяжёлый, дробящий грохот праздничного салюта вдавливает ночную тишину в землю. Вздрагиваю всем телом, отшатываюсь от внезапной световой и звуковой какофонии, спиной натыкаясь на что-то твёрдое, неподвижное и… живое.
Прежде чем успеваю отпрыгнуть железная хватка смыкается на моих руках чуть выше локтей. Пальцы, холодные даже сквозь тонкую шерсть платья, с безжалостной, изучающей силой впиваются в мышцы.
Медленно, против воли, поднимаю глаза, уже зная, чьё лицо увижу в следующее мгновение. Даже в обманчивом полумраке, подсвеченном отблесками угасающих огней, его черты кажутся высеченными из бледного мрамора. Светлые волосы, собранные в тугой, строгий узел у затылка. Прямой, холодный нос. И глаза... Пронзительные, цвета замерзающего горного озера, в которых сейчас нет ни капли тепла. Только расчётливый, пронизывающий лёд. Кориан ди Айленд. Наследник Ледяных Драконов.
Его взгляд, медленный и всевидящий, скользит по моему лицу, задерживается на простом, тёмном платке, на потрёпанном подоле серого платья. В нём сквозит не интерес, а холодное, отстранённое, почти научное любопытство, словно он смотрит на странное насекомое.
— Ты кто такая? — его голос тихий, но режет слух, как ледяная крошка.
— Я… я работаю во дворце, добрый господин. Служанка, — мой собственный голос предательски дрожит.
И я уже не уверена, где заканчивается сыгранный испуг и начинается настоящая, дикая, животная паника, поднимающаяся из самого нутра. Мой медальон, скрытый под тканью, внезапно кажется ледяной, невыносимой тяжестью на груди. Сильные пальцы всё ещё сжимают мои плечи, словно тиски. Мне больно, и я чувствую, как под этой хваткой немеют руки.
— Что ты здесь делаешь? — Кориан бросает беглый взгляд вокруг. — Эта часть закрыта для прислуги.
— Знаю, — опускаю глаза, изо всех сил изображая испуганную, пойманную с поличным виноватость, и начинаю бормотать, намеренно запинаясь. — Я просто… я… Господин… Он должен… Мы договорились встретиться…
Позволяю голосу сорваться, делая вид, что проговорилась о чем-то постыдном. Надеюсь, он решит, что это банальная, глупая дворцовая интрижка, очередная горничная, мечтающая о внимании аристократа. И отпустит меня с презрением.
Так и происходит. На его идеально вылепленном, холодном лице появляется быстрая, почти неуловимая брезгливая гримаса, словно он наступил ботфортом во что-то мягкое и неприятное.