— Ужасно, дорогая. Просто невыносимо. Но мои личные чувства – это ничто... — кузина наклоняется вперёд, искусно понижая голос до интимного, доверительного шёпота, который, тем не менее, отлично слышен всем в радиусе десяти шагов. — Натаниэль строго-настрого запретил мне рассказывать... Но вам, как семье, я могу довериться... — она делает драматическую паузу, заставляя фрейлин замереть в ещё более почтительном трепете. — Кристалл был осквернён! Магией крови...
Медленно поднимаю бровь, окидывая взглядом побледневших девиц. Одна из них даже прикрыла рот ладошкой, и в её глазах читается неподдельный ужас. «Большая тайна». Которая к закату солнца станет достоянием всего двора. И Элиона, эта гарпия в золотой чешуе, не может этого не понимать. Это не доверительный разговор трех сестричек. Кузине нужен скандал...
— Натаниэль тоже приехал? — вмешивается Ясмина, её взгляд полон сочувствия.
— Нет, остался разбираться с делами клана, а меня... меня отослал сюда, — голос Элионы искусно дрожит, словно от подавленных рыданий. Она опускает взгляд, рассматривая свои идеально ухоженные руки. — Оставаться там... было опасно.
— А Кассиан? — спрашиваю, не сводя с неё холодного, анализирующего взгляда. — Где твой сын?
Кузина делает лёгкое, воздушное движение плечом, будто сбрасывая невидимую пылинку.
— С отцом, конечно. Где же ещё?
Медленно откладываю книгу в сторону. Кожаный переплёт с глухим стуком касается прохладного камня скамьи.
— Прости мою непонятливость, — стараюсь, что бы голос звучал ровно, но язвительные нотки всё же проскакивают. — Если в клане так опасно, что тебя пришлось отослать в столицу.... Зачем ты оставила там своего единственного сына?
Элиона замирает на секунду, и я успеваю поймать на её лице быстрое, как вспышка молнии, раздражение. Оно исчезает так же мгновенно, как и появилось, растворяясь в сладкой маске.
— Ему безопаснее рядом с отцом, — выдаёт она заученную фразу. — Натаниэль защитит нашего мальчика. Он... он настоящая скала.
— А тебя, значит, эта скала защитить не в состоянии? — не унимаюсь, чувствуя, как во рту появляется горьковатый привкус. Всегда чувствовала к Элионе глухую, инстинктивную неприязнь. В отличие от Ясмины. Для сестры, наша старшая кузина – воплощение недостижимой элегантности и утончённого вкуса.
Элиона изображает, будто мои слова поразили её в самое сердце. Глаза наполняются слезами. Большими, идеально круглыми, которые начинают медленно катиться по щекам, не нарушая макияж. Настоящее искусство.
— Лерика, как можно быть такой жестокой! — немедленно вступается Ясмина, обнимая кузину за плечи и бросая на меня укоризненный взгляд. — Конечно, Натаниэль не позволил Элионе увезти Кассиана.
Кузина закрывает лицо изящными ладонями, её плечи мелко и театрально вздрагивают.
— Ах, мой мальчик... Мой Кассиан... Я так скучаю по нему... Так волнуюсь...
Не могу сдержать громкое, откровенное фырканье. Оно раздается в беседке, как выстрел. Мать, которая искренне переживает за своего ребёнка, не станет наслаждаться роскошью дворца, щебетать с фрейлинами и блистать на балах, пока её сын находится в эпицентре опасности.
Но говорить это бесполезно. Ясмина смотрит на меня с искренним недоумением и обидой, а Элиона продолжает свой спектакль, украдкой, следя за общей реакцией.
Я уже с трудом сдерживаю раздражение, которое поднимается горячей волной от желудка к горлу. Резко поднимаюсь с места, чувствуя, как ладони впиваются в мягкую ткань платья, сжимаясь в кулаки.
— Извините, у меня от всей этой... суеты, — делаю лёгкую, но многозначительную паузу, — голова разболелась.
Почти бегу по выложенной мраморной крошкой дорожке, торопясь скрыться в стерильной тишине своих покоев. Но судьба, как всегда, не благоволит моим планам. Поворачивая за угол, я буквально натыкаюсь на живое, благоухающее препятствие. Императрица Виоланта во всём своём великолепии. Моя дорогая матушка.
Она стоит, окружённая своим неизменным эскортом из фрейлин, похожих на стайку ярких птиц. Стройная фигура кажется высеченной изо льда и достоинства. Воздух вокруг неё густой от терпкого аромата ночной фиалки и белой камфоры – запах, который с детства ассоциируется у меня с абсолютной властью и непреодолимой дистанцией.
Замираю на месте, затем опускаюсь в низкий, безупречно отточенный реверанс. Шелест моих простых юбок и склонённая голова. Хорошо отрепетированный щит показной покорности.