— Ты, наверное, думал, что я очень наглая, раз еще и ухитрилась сделать себе рекламу на этом деле. Это так. У таких людей, как я, нет выбора, нам приходится наглеть. Неужели было бы лучше, если бы журналисты все сами раскопали? Я не могу скрывать свое имя — я им живу. Если бы я начала скрывать правду, это выглядело бы еще более подозрительным, не так ли? Но ты думаешь, мне приятно знать, что только покровительство лорда Питера Уимзи заставляет таких людей, как Ампелти, быть со мной дружелюбными?
— Я этого опасался, — промолвил Уимзи.
— Тогда зачем ты приехал?
— Чтобы тебе не пришлось за мной посылать.
— Ох.
Повисла гнетущая пауза, во время которой Уимзи вспоминал тот день, когда ему позвонил Сэлкомб Харди из «Морнинг стар» и сообщил последние новости. Слегка пьяный, он сказал важным голосом: «Знаете, Уимзи, эта женщина опять впуталась в какую-то странную историю». Затем ему пришлось самому примчаться в редакцию и, то угрожая, то умоляя, побеседовать с раскаявшимся репортером, чтобы в итоге статья о происшествии приняла более-менее приличный, а главное — выгодный для Гарриет вид. По возвращении домой он обнаружил, что его уже разыскала полиция Уилверкомба, которая хотела вежливо допросить его по поводу последних действий и поведения мисс Гарриет Вэйн. И, наконец, ему пришлось признать, что лучший выход из столь поганой ситуации — это «наглеть», выражаясь словами самой Гарриет. Наглеть, даже если это означало выставить на публичное обозрение свои чувства и уничтожить те хрупкие отношения то доверие, что он так старательно и осторожно выстраивал между собой и этой полной горечи и ожесточенной женщиной.
Он не сказал ничего, но видел в глазах Гарриет, как рушатся его надежды.
Тем временем Гарриет, смутно понимая, что она не права и не справедлива, довела себя до такого взвинченного состояния, что почувствовала необъяснимую ненависть к своему собеседнику. Тот факт, что еще пять минут назад они спокойно беседовали, пока не образовалась эта невыносимая ситуация, по ее мнению, лишь дополнял список его проступков. Она огляделась, пытаясь придумать, что бы такого жестокого с ним сделать.
— Думаешь, я чувствую себя недостаточно униженной без всего этого твоего показного рыцарства? Думаешь, ты можешь просто сидеть целый день, словно какой-то король, быть благородным и щедрым, и все будут падать перед тобой ниц? Конечно, все станут говорить: «Посмотрите, что он сделал для этой женщины, — разве это не потрясающе?» Ты считаешь, что, если будешь продолжать в том же духе, я буду тронута и смягчусь. Что ж, ты ошибаешься. Видимо, каждый мужчина полагает, будто если он будет превосходно себя вести, то женщина сама упадет в его объятия. Это отвратительно.
— Спасибо, — откликнулся Уимзи. — Я могу быть каким угодно — высокомерным, покровительственным, вмешивающимся, невыносимым — говори что угодно. Но не отказывай мне в наличии ума, ладно? Ты считаешь, я всего этого не знаю? Думаешь, любому мужчине, который чувствует то, что я чувствую к тебе, приятно находиться в такой ситуации? Черт, неужели ты думаешь, что я не понимаю того, что будь я слепым, глухим, голодающим, пьяницей, развратником или калекой — у меня было бы куда больше шансов, ведь тогда ты могла бы проявить свое великодушие? Как ты полагаешь, почему я превращаю свои вполне искренние чувства в какую-то комическую оперетту? Чтобы избежать полнейшего унижения, видя, как тебя тошнит от всего этого. Ты не можешь понять, что по вине жалкой насмешки судьбы я лишен права любого нормального человека — права серьезно относиться к своим чувствам? Разве этим можно гордиться?
— Не говори так.
— Я бы не говорил, но ты меня вынудила. И ты могла бы быть посправедливей, помня о том, что можешь причинить мне куда больше боли, чем я тебе.
— Я знаю, я ужасно неблагодарна…
— Проклятье!
Человеческое терпение однозначно имеет свои пределы, и терпение Уимзи их только что достигло.
— Благодарна! Боже! Я что, никогда не смогу избавиться от этого поганого слова? Мне не нужна благодарность. Мне не нужна доброта. Мне не нужна сентиментальность. Мне даже любовь не нужна — я мог бы заставить тебя подарить ее мне, в какой-то мере. Я хочу обычной искренности.
— Правда? Но это то, чего я всегда хотела, и мне кажется, ее не получить.
— Слушай, Гарриет. Я понимаю. Я знаю, что ты не желаешь ни брать, ни давать. Ты уже пыталась быть тем, кто дает, — и обнаружила, что его всегда обманывают. И ты не будешь тем, кто берет, — это слишком сложно. И ты понимаешь, что в итоге берущий всегда ненавидит дающего. Ты больше не хочешь, чтобы твое счастье зависело от другого человека.