Она дала Джеку сложенную марлю, и он, приподняв футболку, выбросил оттуда на пол какой-то окровавленный комок. Затем приложил марлю к губам, смочив их, а после крепко надавил на рану.
- Что ты делаешь? – пискнула Эрика. – Это же больно.
- Я знаю, - процедил Джек сквозь зубы. – Это нужно сделать, чтобы вышла кровь. – Он поднял марлю. – Так, отлично, он не достал.
- До чего?
- До жизненно важного. И все-таки довольно глубоко. Сможешь обмыть?
- Да, смогу.
Она всегда мазала Дику коленки, когда он расшибался во время игр, и ничуть не боялась крови. Скорее, опасалась причинить боль. Эрика налила воды в большую миску – так удобнее – и порадовалась, что не пришлось брать воду из крана.
Джек откинулся на подушку и прерывисто дышал.
- Твоя футболка никуда не годится. Может, снимем ее?
- Давай.
Дальше Эрика действовала молча. Старые знания, которыми потчевал ее отец, вспыли на поверхность, словно водолазы. Обмыть, убрать эти отвратительные сгустки крови. Рана оказалась неширокой, колотой, но оттого – более опасной, Эрика это понимала. Ее беспокоило, насколько глубок порез и действительно ли нож не затронул ничего жизненно важного. На глаз определить это, конечно, невозможно.
Когда рана очистилась, Эрика наложила плотную повязку (в аптечке отыскалось все необходимое) и закрепила ее.
- А теперь, по инструкции, нужно вызвать «скорую».
- Спасибо. – Джек приподнялся, попытался сесть, но тут же осторожно лег обратно. – Нет, я еще полежу, пожалуй.
- У тебя джинсы в крови.
- Все равно они старые.
- Джек.
- Что?
- Ты самый чокнутый парень, которого я когда-либо встречала в библиотеке.
Он хрипло засмеялся и похлопал ладонью по кровати рядом с собой.
- Иди сюда. Посиди со мной.
- Минутку.
Эрика вымыла миску, руки и пол, выбросила в мусорный ящик окровавленные тряпки. Ее снова начало колотить. Если она что-то сделала неправильно, Джеку станет хуже. А лекарства?.. Она спросила у него.
- Антибиотики, - подсказал Джек, - там же, в аптечке. Умеешь колоть?
Эрика помотала головой.
- Дай мне, я сам. Только подготовь.
Она смотрела, как он хладнокровно вводит себе антибиотик, и понимала, что в такой абсурдной ситуации ей вряд ли еще придется оказаться. Будет о чем рассказать внукам. Если, конечно, удастся дожить до внуков.
Дело было сделано. Эрика отнесла аптечку на место и, присев на кровать, взяла Джека за руку.
- Как ты?
- Бывало гораздо хуже. – Его кожа понемногу розовела. – Через некоторое время буду как огурчик.
- Вряд ли. Джек, тебе и правда нужно в больницу.
- Не нужно. Послушай. – Он сжал ее пальцы. – У меня высокий болевой порог. Я знаю, где мой предел. Пожалуйста, выслушай меня, прежде чем возражать.
Она тут же поняла, к чему он клонит.
- Ты не пойдешь вечером в порт!
- Пойду.
- Это самоубийство!
- Я должен закончить это дело. Мой единственный шанс. Даже не отговаривай.
- Конечно. – Эрика пожала плечами. – Мои слова для тебя ничего не значат.
- Они значат для меня очень много. Эрика, прошу тебя. Мне нужно отдохнуть немного, чтобы я мог идти дальше.
- Хорошо. Отдыхай. Мне посидеть с тобой?
- Да, мне бы очень этого хотелось.
- Ладно, - она улыбнулась. – Я тут. Давай укрою тебя одеялом.
Она как следует укутала Джека, который почти мгновенно забылся сном, больше похожим на беспамятство, и снова села рядом. Его рука лежала поверх лоскутного покрывала, казавшегося совсем неуместным в этом гараже. Эрика прикоснулась к ней, и пальцы Джека дрогнули.
Сильные, красивые, длинные пальцы. Она представила, что он касается ее – как сделал это сегодня, в машине, перед тем, как уйти. То прикосновение все еще будоражило. Оно не вписывалось в законы логики.
У Джека была логика, сообразно которой он действовал; Эрика уже поняла, что свернуть его с пути вряд ли сможет даже многотонный грузовик. У мистера Оливера очень четкое понятие об окружающем мире, предельно конкретное: вот хорошие парни, вот плохие парни. Своих надо защищать, а плохих нужно уничтожить, несмотря ни на что. Так зачем же было это прикосновение? Что оно значит в логике Джекова мира?
Может быть, и ничего. Мимолетный порыв, о котором тут же забываешь. Это для Эрики оно отчего-то значило слишком многое...
Она знала этого человека неделю. А по-настоящему знала всего день. Меньше дня. Почему же ее не покидает чувство, что отныне она привязана к нему навеки? Почему ей хочется обнять его и не отпускать, и чтобы он был жив всегда, вне времени и пространства? Абсурд: это пространство тоже конкретно, вон, кружатся пылинки, стоят на стеллаже фотографии. Кстати, она так и не спросила Джека, где сейчас его родители. Эрика надеялась, что они живы и что дали сыну все то тепло, которое он заслужил. А он заслуживает тепла, как и все, только не всем достается.