— Ах, да прекратите вы устраивать дамские трагедии, Листунов! — сурово велел Роман Григорьевич. Вместо того чтобы посочувствовать несчастному, он на него рассердился. — Никто и не думал от вас ничего скрывать. Разве мы не рассказали вам о происшествии в Кленове?
— Нет! — глухо раздалось из-под полости. — Не удостоился чести! Только упомянули и обещали рассказать позднее!
— Вот видите! Мы просто не успели, к слову не пришлось. Освободите голову, пока совсем не задохнулись, и Тит Ардалионович вам сейчас всё изложит в деталях! — ах, как же хорошо быть начальником, как приятно иметь подчиненных, которым можно перепоручать неприятные дела! Самому Ивенскому отчего-то страшно не хотелось вслух вспоминать кленовские события, не лежала душа, и всё тут. Вот и свалил на бедного Удальцева — тому уж не отвертеться.
Но к удивлению Романа Григорьевича, подчинённый вовсе не огорчился, наоборот принялся повествовать с большим энтузиазмом и в лицах. Пожалуй, у него есть артистический дар, решил Ивенский. Очень уж похоже Тит Ардалионович изображал гадкого Таисьева — ну, просто как живой предстал! Листунов давно перестал дуться, слушал с напряжённым вниманием — в изложении Удальцева неприятная история звучала чрезвычайно захватывающе, Ивенский и тот увлёкся, любопытно было взглянуть на случившееся чужими глазами.
… Рассказ подходил к концу, как кони вдруг стали.
— В чём дело, любезный? — окликнул молодого ямщика Ивенский.
Тот обернулся, сдёрнув с головы косматый малахай, и не просто ответил — взвыл отчаянно:
— Барин! Не угодно ли взглянуть? Там такое деется, такое творится — страсть! Ой, пропали наши душеньки-и! — закручинился.
Творилось страшное.
Вперёд уходила неплохая, накатанная дорога. Справа стеной стоял хвойный лес. Слева едва не до самого горизонта было пусто: может, поля тянулись, может, луга — одним словом, равнина. Чуть овражистая, чуть холмистая, прорезанная извилистым руслом малой речки — его, занесённого снегом, обозначали заросли красноствольной вербы, желтоватого тростника и бурого рогоза.
И по этой широкой, скучной равнине катилось с быстро нарастающим гулом нечто немыслимое — будто волна шла. Низко, над самой землёй, полыхали синие молнии. Клубился не то снег, не то дым, и в этих гигантских клубах выло, визжало, мельтешило что-то живое. Или похожее на живое. Потому что ясно было: ничему по-настоящему живому в кошмарном вихре не уцелеть.
Оно приближалось неотвратимо, и негде было искать спасения, некуда бежать. Ударил шквал ветра, полегли, затрещали сосны да ели, роняя тяжёлые сучья; только сунься — прибьёт. Задрожала кибитка — того гляди, опрокинется, несчастные лошади сбились в кучу, их отчаянное ржание влилось в общий многоголосый рёв и свист.
Кажется, Тит Ардалионович тоже орал, хоть сам себя и не слышал. Зато слышно было, как перепуганный ямщик тоненько выкрикивает слова византийской молитвы, крестится левой рукой, а правой творит символы старой веры.
— А-а-а, спаси нас, гре-ешны-ы-ых!
Роман Григорьевич привык встречать опасность в лицо. Подавив недостойное, но, к счастью, мимолётное желание забиться на дно кибитки, он выскочил наружу — и едва устоял на ногах под порывами ветра, судорожно уцепившись за оглоблю. Определёно, это был не самый умный поступок в его жизни, но одолело болезненное любопытство. Отчаянно захотелось узнать, отчего они все сейчас погибнут.
Узнал, увидел.
Это был не простой вихрь, вызванный силами природы, и не из дыма или снега, точнее, не только из дыма и снега он состоял. Духи кишели и роились в нём, тьмы и тьмы самых уродливых духов, каких только может представить человеческое воображение. Рогатые и безрогие, клыкастые, когтистые, мохнатые и голые, толстые как бочонки и тощие как скелеты, криворожие, косоглазые, голодные. Мелькали гадкие рыла, мелькали лапы, копыта и хвосты. Неведомая сила гнала их вперёд и вперёд, Они хотели жрать, и жрали друг друга, и тут же снова множились. Плодились и жрали, жрали и плодились. Это происходило так стремительно, что глаз обычного человека ни за что не различил бы столько подробностей. Роман Григорьевич этого не знал, и не удивлялся, просто смотрел. Время для него будто остановилось. «Бесконечны, безобразны… — вертелось в голове. — Сколько их, куда их гонит? Кто их гонит? Это не может быть случайностью… Ведьмак! Я вижу тебя! Я знаю, где ты! Ты умрёшь, умрёшь! Вот он, воплощённый Хаос — зри!»
— Яйцо!!!