Откуда-то возникло белое, ни кровинки, лицо Удальцова. Дрожащие пальцы протянули кроваво-красное кашне. Сорвал — и оно унеслось к лесу, подхваченное ветром. Стукнул яйцом об оглоблю, один раз второй — крепкое! Не иначе, утиное… С третьего раза треснуло, мерзкая зеленоватая жижа вытекла на ладонь, потом блеснуло острое, длинное…
— Огня!!!
Чиркнула шведская спичка — учёные горьким опытом, запаслись в придорожной лавочке, проезжая через в Муром; забрали весь запас, двадцать коробок, изрядно удивив хозяина. Он прежде никогда не встречал столь падких до спичек господ. Испугался даже: уж не нигилисты ли, не вздумали ли весь мир поджечь. Потом рассудил так: на целый мир двадцати коробков всё одно не хватит, и потом, не его это дело. Его дело — выгодно продать товар, а за нигилистами пущай полицейские досматривают, им за то деньги платят…
Спичка чиркнула и погасла на ветру. Взял сразу три, кое-как запалил, прикрывая собой. Поджёг пук соломы — а визжало и выло уже вокруг, ещё минута, и разорвут, и по ветру развеют, и следа не останется от трёх сыскных чиновников, трёх лошадей и одного ямщика…
Роман Григорьевич сунул иглу в пламя. Пальцы немилосердно жгло, металл быстро накалялся, боль становилась нестерпимой. Только бы выдержать!..
Не выдержал! Нет, не ведьмак. Кощей. Безумный шквал, уже готовый поглотить свои жертвы, вдруг рассеялся, рассыпался клочьями, разлился лужами чёрной крови. И стало тихо. Так тихо, что страшно. Солома догорела и погасла. Стараясь не думать о боли в обожженных пальцах, делая вид, будто вообще ничего особенного не произошло, Роман Григорьевич медленно и обстоятельно занялся остывающей иглой: выдернул из подвернувшейся под руку мешковины длинную нитку, продел в ушко, завязал узлом, закрепил тремя стежками на вороте рубашки, а саму иглу спрятал в шов. И только после этого вернулся к окружающей действительности. Она была удручающей, но не безнадёжной. Курьерские лошади уцелели, им только поцарапало бока. С кибитки содрало обшивку, кожа висела клочьями, однако сани не повредились, остались на ходу. Удальцев с Ивенским за ноги тянули из-под них ямщика и уговаривали ехать дальше, суля больше деньги, чтобы скорее пришёл в себя. В лесу полег только первый ряд деревьев, и то через одно. На вершине ели, будто флаг, трепетало клетчатое кашне.
Тогда Роман Григорьевич оглянулся на запад.
Белой равнины там больше не было. Обнаружилось только безобразное чёрное месиво, страшно представить, из какой дряни состоящее. Ни холмов с овражками ни русла реки, отмеченного растительностью, характерной для средней полосы России — один лишь запечатлённый Хаос. «Какая гадость», — утомлённо подумал Роман Григорьевич, улёгся в раздёрганные сани и велел не будить его до самого Владимира.
А Тит Ардалионович, охая и причитая, полез добывать своё кашне.
Столица встретила наших путешественников метелью. Вьюга выла, мелкие злые снежинки кололи в лицо, переметало так, что в подворотнях сугробы вырастали в человеческий рост, а на открытых ветрам местах кое-где даже голая мостовая проглядывала. Отчаянно хотелось в дом, в тепло. А особенно, что греха таить, в баню. Страшно вспомнить, когда в последний раз мылись-то. А кое-кто ещё и волком оборачивался — тоже не на пользу.
«Ничего, — решил Роман Григорьевич, государственное — на первом месте, личное — на втором», и велел гнать в Канцелярию. Удальцев по пути рвался свернуть на Боровую, заглянуть на минутку к Екатерине Рюриковне — как она там?
— В таком виде только по барышням и разъезжать! — пресёк его порыв Ивенский, и Тит Ардалионович спорить с ним не стал, но не потому, что начальник, и не потому, что был с его доводами согласен, а потому, что подумал о Листунове: совсем не обязательно им с Екатериной Рюриковной знакомиться. А то мало ли что? Вдруг девица Понурова предпочитает блаженным идиотикам и неотёсанным солдафонам спесивых пальмиских индюков?
Так что поехали напрямую.
…Здание Особой канцелярии выглядело несколько странно — весь фасад до уровня третьего этажа оказался заляпан зловонным бурым помётом. Рядом колготилось несколько мужиков с лестницей — счищали, что могли. За их действиями с живейшим интересом наблюдала небольшая толпа зевак, упражнялась в остроумии.
— Это кто же это так нашу Канцелярию уделал? — вслух удивился Роман Григорьевич, вылезая из саней.
— Знамо кто — анчутки! — весело откликнулись из толпы — Ныне по столице анчуток развелось — тьма. Ох, и горазды гадить! Третьего дни Благородное собрание замарали, вчерась у Лефортовских казарм озоровали, нынче до Особой Канцелярии добрались. Завтра, не иначе, в Кремль побегут! — это предположение вызвало бурную радость у толпы. Ивенский брезгливо передёрнул плечами, он не видел в случившемся ровным счётом ничего весёлого — одно лишь дурное предзнаменование. Потому что просто так, сами собой, анчутки в стаи не сбиваются — безобразничают поодиночке и тайно. Недоброе, ох, недоброе творится на Москве!