Несмотря ни на что, он не удержался от улыбки:
— Это Дэвид вам сказал, да?
— Он позвонил и спросил Джеда Бомона. Мне всегда казалось, что Джерико не может быть настоящим именем. Но до сих пор я не знала, что вы Джед.
Вообще-то Джед предпочитал не обсуждать собственное имя с посторонними, но лучше уж говорить об именах, чем о Томе.
— Когда я снялся в своем первом фильме, то получил право стать членом актерского профсоюза, — сказал он. — И вы представляете, у них, оказывается, такое правило: в организации не должно быть тезок. К примеру, Майклу Джи Фоксу необходимо хотя бы вставить в свое имя эту букву «джи», если в профсоюзе уже имеется какой-то Майкл Фокс! И когда пришел я, то там уже имелся Джед Бомон. Я хотел было взять свое полное имя, но мой агент встал на дыбы. Тогда Том подсказал мне Джерико, и так оно и осталось.
— А откуда взялся Джед? — поинтересовалась Кейт.
Ее голос звучал сонно и спокойно. Джед зажмурился и представил, что она лежит не в своей, а в его кровати. Вот она свернулась у него под боком, вся такая теплая, податливая, и он…
— Джедидия?
— А вот и нет: Джеддо!
Она рассмеялась.
— Слушайте, я не шучу и не понимаю, что здесь смешного! — Впрочем, он и сам невольно хмыкнул. — Мой папа настоял на этом старинном фамильном имени. Я понимаю, когда люди стараются сохранить старинные имена, если у них такие фамилии, как Вашингтон или Вандербильт. Но если ты ведешь свой род от разбойников и контрабандистов, иногда не мешает придумать что-нибудь новенькое!
Воркующий смех Кейт словно обволакивал его в темноте. И Джеду нравилось это чувство. Ему нравилось хоть ненадолго оказаться с ней заодно, а не по разные стороны баррикад. Ему приятно было смаковать мысли о том, что чем дольше он будет ее развлекать, тем скорее получит приглашение к ней в постель.
— По-моему, звучит великолепно, — сказала она. — Джеддо Бомон.
— Обещаете, что не проболтаетесь?
— Обещаю, Джеддо! — Она фыркнула и добавила:
— Спокойной ночи!
— То есть как это так — «спокойной ночи»? Теперь вы тоже должны поведать мне свою самую страшную тайну!
— При крещении мне дали имя… — Кейт выдержала драматическую паузу. — Мери Катарина! — И она снова рассмеялась.
— Так нечестно!
Кейт замерла во тьме, суеверно скрестив пальцы, и попыталась солгать, чтобы уйти от ответа:
— Я уже засыпаю.
— У каждого есть какая-то тайна.
На самом деле у нее было великое множество тайн. Она уже давно потеряла им счет. Она держала в тайне от своей семьи, что снималась в той любовной сцене в «Смерти в ночи». И никому никогда не рассказывала о том, что случилось в восьмом классе, на вечеринке у Нэнси Брейкер, — даже Маку, своему младшему брату.
Немало тайн она хранила и от Виктора. И самой значительной среди них был тот факт, что она сама написала сценарий для этого фильма. Что уж говорить о некоторых подробностях того жуткого, безобразного месяца, перед тем как она подала на развод, попытавшись жить по его правилам и играть в его игры.
А вот теперь у нее появились тайны и от Джерико. И она ни за что не станет ими делиться. Никогда в жизни она не признается, что лишилась сна от одной только мысли, что целую ночь проведет наедине с ним в трейлере. Как не признается в том, что постоянно ловит себя на желании назвать его не Джерико, а Ларами. И уж тем более не стоит признаваться, что каждую ночь она мечтает о том, чтобы с ней рядом лежал Ларами.
— О'кей, — прошептала она. — О'кей. Как насчет вот этого… Когда мне было десять лет, я поехала в скаутский лагерь, и меня обвинили в краже браслета у другой девочки только потому, что видели, как я гуляла возле ее палатки за день до пропажи. Я никому не рассказывала об этом — ни родителям, ни братьям.
— А вы действительно его украли?
— Да нет же! — Кейт даже села на кровати. — Но когда я сказала об этом другим девочкам, мне не поверили. Такое случилось со мной впервые — вроде вступления в реальный мир. До того дня мне было невдомек, что кто-то может не принять мои слова на веру. Ну, я, конечно, не была совсем уж дурой и знала, что есть дети, способные соврать, и мне хватало ума не верить всему, что приходилось слышать. Но ведь сама-то я никогда не лгала и, наверное, вообразила, будто вокруг меня должна существовать какая-то аура, заметная окружающим. Как же я ошибалась!
Это случилось еще до того, как у нее начала расти грудь. В те дни быть без вины виноватой казалось для нее концом света. Прошел всего год, и Кейт уже захотелось вернуться в то время, когда все было понятно и просто.
— Черт побери, — вырвалось у Джерико. — А вот я в десять лет…
Кейт ждала, но он так и не заговорил вновь.
— Что? — спросила она.
— Просто мы… просто мы пришли из разных миров.
— Мне было так стыдно, что те девочки считали меня воровкой. Не помню, как я дождалась конца смены в том лагере. Это было большим потрясением.
— А я рано привык врать. — Его протяжный южный акцент в ночной тьме показался ей особенно приятным. — Мы приучились говорить соседям, что у папы разболелась спина, когда на самом деле он упивался до бесчувствия. И я не помню, сколько раз говорил школьной медсестре, что подбил глаз или расквасил губу, когда налетел на столб, или на дверь, или упал с велика. Черт побери, у меня и велика-то не было, но я надеялся, что она об этом не знает. Мне даже нравилось ей врать: ведь чтобы она поверила в мою ложь, мне самому приходилось в это верить. И разве не приятно было верить в то, что у меня есть свой велик, с которого я мог бы упасть? Было куда лучше считать себя каким-то другим мальчишкой, чей отец действительно мается от боли в спине.
От потрясения у Кейт не было слов.
— И если бы мы встретились тогда, когда нам обоим было по десять лет, вы даже не перепугались бы до смерти, — с горьким смехом добавил Джерико.