— Так что ты там говоришь? Евтушенко? — с некоторой долей задумчивой грусти переспросил начальник. — Это какой же Евтушенко? Помнится, в сорок втором в соседней дивизии генерал был… да, генерал-майор Евтушенко. Так он, говорят, брал одной рукой адъютанта, а другой — ординарца… и поднимал их, понимаешь, на воздуси. Сам-то я не видел, но говорили, что он, этот самый Евтушенко…
Много бы еще полезного мог узнать юный Дятел из неписаной истории Великой Отечественной войны, если бы над их головами не возник некий звук, который живущие в этих краях воспринимают безошибочно.
— «Вертушка», — безапелляционно заявил Дятел.
— Ми-два, — прокомментировал Стародубцев, обладавший более тонким слухом, когда дело касалось техники потяжелее, нежели рация.
Утром того же самого дня Виктор Михайлович Смирницкий возвращался из поселка Юган в Октябрьский. Водитель гусеничного вездехода подвез его прямо к зданию райкома партии, хотя въезд на этот участок улицы для тяжелых машин запрещался соответствующим знаком ОРУДа ГАИ. Впрочем, водитель не опасался за свое удостоверение на право управления автомобилем, ему было известно, кто его пассажир, и всю неблизкую дорогу он словоохотливо рассуждал на «газетные» темы: дескать, что иной раз печатают, а что не печатают. Смирницкий же — невыспавшийся, небритый и внутренне раздраженный — отвечал невпопад и самым откровенным образом дремал, грея ноги у печки.
Тем не менее у райкома он тепло распростился с водителем и преувеличенно бодро взлетел по лестнице на второй этаж, прыгая через ступеньки.
Трубникова на месте не оказалось. Миловидная девушка по имени Наташа спросила его, не Смирницкий ли он? Да, он — Смирницкий. Очень приятно, у нее на этот счет есть указания. Сейчас, если удастся, она попытается соединить его с товарищем Трубниковым.
Наташа. Центральная?
Центральная. Центральная слушает.
Наташа. Дайте, пожалуйста, вторую «эф-эм».
Пауза. Потрескивание. Зуммер. Щелчки.
Голос. Слушаю.
Центральная. Вторая «эф-эм»? Ответьте.
Голос. Вторая «эф-эм» слушает.
Наташа. Витя, Алексей Иванович в машине?
Голос. Нет. Около трубы. Разговаривает с кем-то. Там их много…
Наташа. Далеко?
Голос. Рядом.
Наташа. Позови его, пожалуйста.
Пауза…
Трубников. Слушаю.
Наташа. Алексей Иванович, Смирницкий вернулся с трассы. Он здесь. Соединяю…
Смирницкий. Здравствуйте, Алексей Иванович.
Трубников. Доброе утро, Виктор Михайлович. Как ваши успехи?
Смирницкий. Нет успехов, Алексей Иванович. Пустота…
Трубников. Побывали везде, где наметили?
Смирницкий. Осталась одна колонна.
Трубников. Какая?
Смирницкий. Сто тридцать первая.
Трубников. Хорошая колонна. Одна из лучших. Мы там многих товарищей представили к правительственным наградам, скоро будем награждать. Какое вы приняли решение?
Смирницкий. Поеду туда. Безнадега, но поеду…
Трубников. Могу я вам чем-нибудь помочь?
Смирницкий. Нет. Спасибо. Все в порядке.
Трубников. Тогда пожелаю вам удачи.
Смирницкий. Спасибо.
Трубников. По возвращении обязательно зайдите, Виктор Михайлович.
Смирницкий. Непременно.
Трубников. А сейчас передайте, пожалуйста, трубочку Наташе.
Наташа. Слушаю, Алексей Иванович. Да. Нет… Евгений Петрович тоже на трассе. На другом плече. Что? Хорошо, я все сделаю. До свиданья.
Она положила трубку и повернулась к Смирницкому.
— Алексей Иванович пытался найти для вас транспорт, но, к сожалению, в райкоме сейчас нет ни одной машины. Он поручил мне позвонить в милицию и…
Виктор расхохотался и тем перебил ее. Наташа смотрела на него с удивлением.
— Извините… Этот прием мне известен. Не надо звонить в милицию — они меня уже усыновили. Я там как родной. Спасибо и всего вам хорошего.
— Счастливого пути, товарищ Смирницкий.
Товарищ Смирницкий вышел из райкома и отправился знакомым путем в милицию. Там его действительно приняли как родного и напоили чаем. А через двадцать минут Виктор Смирницкий и инспектор Савельев, мирно беседуя, вышагивали к одному из выездов на трассу, что находился на окраине поселка. Сама же окраина находилась чуть ли не в центре.