— Вам повезло, — с обычной для него рассудительностью произнес он, — сегодня тепло. Минус двадцать два.
— Просто Сочи, — откликнулся Смирницкий.
— У нас и сорок бывает.
— Вот это уже нежелательно.
— И пятьдесят…
Смирницкий остановился.
— Слушай, Дятел, ты знаешь, в каких случаях жизни люди о погоде говорят? Чтоб сделать друг другу приятное, чтоб скрасить молчание. Ты что меня морозом запугиваешь?
— Так ведь холодно на самом деле!
— Ничего, я в армии шофером служил. На Севере, но на другом.
— Ну тогда конечно, — охотно согласился радист.
Когда они вошли в вагончик, Баранчук все так же ссутулившись сидел за столом.
— Привет, Эдик, — заявил радист с порога. — Вот, новосел к вам.
— Добрый вечер, — открыто и дружелюбно улыбнулся Смирницкий.
Баранчук молча поднялся из-за стола.
— Ну я пойду? — ни к кому не обращаясь, произнес радист Володя Орлов и тихо, культурно вышел.
И вот они стоят, эти люди, друг против друга — Баранчук и Смирницкий. Стоят лицом к лицу, откровенно разглядывая друг друга, и в их позах, а может, это только кажется, чувствуются две противоборствующие силы. Да, похоже на то, что так могут стоять два противника, достойные друг друга. Наконец Смирницкий доброжелательно протягивает руку:
— Виктор.
Баранчук чуть помедлил, но протянул свою:
— Эдуард.
И тут произошел диалог, спокойный такой диалог, смахивающий на обычный треп двух молодых людей. И выглядел он так.
— Хорошо у вас здесь. Тепло, — начал Смирницкий.
— Вон та койка свободная, — сказал Баранчук.
— Я вас долго не стесню, у меня командировка через три дня кончается.
— Живите. В тайге места хватит.
— Мне ваше лицо знакомо. Мы не встречались раньше?
— Мне ваше тоже. Бывает…
— Вы ведь шофер?
— Здесь все шоферы.
— Я в армии тоже был шофером. Бронетранспортер водил.
— А сейчас?
— В газете работаю.
— Шофером?
— Нет. Спецкором.
— Не пыльно.
— Моя фамилия — Смирницкий. Может, слышали?
— Я газет не читаю.
— Что так?
— Нет времени… на пустяки.
— Может быть, сами пишете?
Пауза.
— Что?
— Ну там стихи, воспоминания, ответы на кроссворды?
И тут почему-то Эдуард Баранчук бросил взгляд на стену, а там крест-накрест висели гитара и ружье. Смирницкий перехватил взгляд и улыбнулся:
— Ого! Полный джентльменский набор.
Он тронул струны гитары, и они издали весьма фальшивый звук.
— Я читал, что если в театре в первом акте висит на стене ружье, то в третьем оно обязательно стрельнет. Закон сцены, знаете ли.
— В кино может выстрелить с самого начала, — поддержал разговор об искусстве Баранчук.
Эта тема, возможно, и нашла бы продолжение, если бы в вагончик не вошли Иорданов и дядя Ваня. Ученый шофер Иорданов мгновенно оценил ситуацию.
— Ну вот, — удовлетворительно заметил он, — я же говорил: у него уже интервью берут. Кто у нас передовой водитель? Эдуард Баранчук.
— Заткнись, — сказал, передовой водитель.
— Фи, как грубо, — изящно передернул плечами Иорданов. — Дядя Ваня, не правда ли, в вашем мансийском наречии отсутствуют такие выражения?
— Мало-мало есть, — не стал грешить против правды дядя Ваня.
— Мало-мало и у французов есть. Здравствуйте, товарищ корреспондент. Май нейм из Иорданов. А это чудовище — майн френд дядя Ваня. Он мало-мало неразговорчив, но, уверяю вас, прекрасной души человек. Батха чип ек, дядя Ваня?
Дядя Ваня досадливо отмахивается.
— Благодарю вас, — кланяется ученый шофер дяде Ване и поворачивается к Смирницкому: — Он рад приветствовать вас на священной земле его предков.
— Оказывается, вы лингвист, — улыбается Смирницкий.
— О да! — с проникновенным чувством восклицает Иорданов. — До сих пор получаю письма от ректора МГУ, где он досадливо пишет: никогда не забуду тот черный день, дорогой Валентин, когда я этой не дрогнувшей старческой рукой подписал приказ о твоем исключении. О-о-о, ты не вернешься, горе мне!
— За что же вас исключили, Валентин?
На лицо Иорданова набегает облачко грусти.
— Несчастная любовь, — вздыхает он.
— Разве за это исключают?
— Еще как! Простите, ваше имя-отчество…
— Виктор.
— Так вот, Виктор, следственная цепочка элементарна. Моя любимая девушка кроме меня, театров и музеев любила цветы, духи и рестораны. Не мог же я ей каждый день говорить: дорогая, пойдем в библиотеку. Что вы на меня так смотрите?