— Ты задумал поговорить со мной об этом, когда мы ехали?
— Заметь, я с тобой об этом серьезно еще не говорил. Я решил оставить все серьезные разговоры на потом.
— Тогда из-за чего мы ругаемся?
— Господи! — Он прижал ее к себе с такой силой, что у нее захрустели ребра. — Этого никогда, никогда больше не повторится. Просто пообещай мне, что останешься со мной навсегда.
— То есть мне не следует обращать внимания на вспышки гнева, которые у тебя случаются?
Он прижался лицом к ее груди.
— Я надеюсь на твою доброту. Быть может, ты будешь иногда делать вид, что этого не замечаешь?
— А мрачность, которая на тебя временами находит? Тоже прикажешь ее не замечать?
— Я был бы вам крайне обязан за это, мадам.
— Что ж, возможно, я и попробую. Но у меня тоже есть одно условие.
— Какое же?
— Мне не нравится, когда ты замыкаешься в себе… Еще один такой приступ молчания, и я в ту же минуту соберу вещи и уйду. Хочешь ругаться — ругайся. Даже дерись. Я согласна на все, кроме молчания.
— Прости, Мэгги! Клянусь Богом, я исправлюсь. Ради тебя я готов тарахтеть как сорока. У тебя еще уши заболят от моей болтовни. Если понадобится, я буду орать, хочешь — визжать. Когда мы затеем ссору, я…
— Заткнись, а?
Майк изобразил на губах ироническую улыбку.
— Ты всегда так быстро меняешь свое мнение?
— Поцелуй меня.
— Слушаюсь, мадам.
Генри лежал в горячке. Он знал, что болен, очень болен, но рядом была его мать. Она обязательно ему поможет, должна помочь… Если только… если только вся эта мерзость не начнется снова…
Она лизала его член, как мороженое, и смеялась при этом.
— Вот какая у моего мальчика пиписька! Сладкая маленькая пиписька!
Господь свидетель, как он ее ненавидел. Особенно он ненавидел ночи, когда она была одна и поэтому приходила к нему в спальню.
Но более всего он ненавидел ночи вроде этой — когда кто-нибудь из пьяных друзей матери стоял в дверях и наблюдал за тем, что она с ним проделывала. И смеялся. Мальчик посмотрел на напряженный член очередного приятеля матери. Он был таким огромным! Неужели его собственный когда-нибудь станет таким же большим?
Он поклялся, что настанет день, и он ее убьет. Убьет за то, что она держала в руках член чужого мужчины и сравнивала с его, Генри, члеником.
Разве можно больше ненавидеть человека? Казалось, он отдал ненависти всего себя. Но нет, бывало еще хуже, когда она вбирала губами его членик целиком, и тогда он ненавидел ее люто, выше пределов всех человеческих возможностей. При этом, как ни странно, он испытывал удовольствие. Не хотел, не имел права, но все-таки испытывал.
Но он с этим справился. Он ее прикончил. Он прикончил их обоих. Когда они, пьяные, заснули. Перед этим мужчина его изнасиловал, а она стояла, смотрела и смеялась. Смеялась, когда он кричал от боли. Она наслаждалась унижением, которому его подвергали. Когда же мужчина насытил свою похоть, она, укладываясь спать вместе со своим случайным партнером, сказала:
— Генри, но это же все понарошку, не взаправду. Мы просто немного поиграли. Это игра, понимаешь?
Он дождался момента, когда они заснули, а потом спустился в гараж за бензиновой канистрой.
Они даже не догадывались, что сию минуту умрут. Генри не помнил, как облил их бензином и поджег. Помнил только яркую вспышку пламени, а затем — взрыв.
Потом мать приходила к нему во сне, вся в огне. Приходила, чтобы взять в рот его член. И тогда он чувствовал жар. Казалось, его член был объят огнем. Неужели он сгорит? Мать, правда, говорила, что он у него маленький, но теперь даже и такого не будет. Его член сгорит дотла!
Генри закричал и проснулся от собственного крика. Первым делом он опустил глаза и посмотрел вниз. Затем с облегчением вздохнул. Член был на месте — не сгорел.
Спать Генри больше не хотел, хотя знал, что выспаться необходимо. Он не видел мать во сне уже давно, годами о ней не вспоминал, но с того дня, когда он начал убивать, ее образ снова замаячил перед его мысленным взором. Она смеялась над ним, потешалась над его душевными муками.
Теперь же, когда его терзала лихорадка, мать являлась ему постоянно, стоило ему только закрыть глаза. А спать ему было нужно, поскольку тело жгло как огнем и сон являлся его единственным спасением. Сон был важнее ужасов, которые преследовали его во сне.
Глава 14
Майк сидел в углу затемненного помещения телестудии и наблюдал за тем, как Мэгги вела свой второй по счету репортаж.