Майк придал лицу задумчивое выражение.
— Как тебе сказать? Время от времени.
— А как еще тебе бы хотелось заняться любовью? — с любопытством спросила Мэгги.
— На лошади.
— Да что ты?
— Я не шучу, Мэгги, так что готовься, — торжественно произнес Майк, и его темные глаза потемнели еще больше.
Мэгги почувствовала, как кровь приливает к щекам и жар постепенно разливается по всему телу.
— Интересно, чтобы такое пришло в голову, нужен особый склад мышления?
— Ты это о чем? О том, что я предложил несколько нестандартных способов для занятий любовью?
Мэгги кивнула.
— А что в том необычного? Насколько я знаю, почти все мужчины фантазируют на эти темы.
— А по-моему, ты не такой, как все. Ты для меня особенный.
Он смотрел на нее, и сердце его наполнялось радостью.
— Ну-ка подойди поближе и повтори то же самое.
Мэгги в секунду преодолела разделявшее их расстояние. Когда она уселась на диван, Майк произнес:
— Увы, занятия любовью в космосе крайне затруднительны. — Она устремила на него вопрошающий взгляд, и он уточнил: — Там нет твердой опоры.
Они рассмеялись, затем Майк откупорил бутылку и наполнил бокалы. Они с минуту сидели в молчании, потягивая рубинового цвета вино.
— Но попробовать все-таки стоит, — глубокомысленно заявил Майк.
— В таком случае тебе придется поднимать меня очень-очень высоко.
— Ничего, я и на земле смогу тебя поднять высоко.
Мэгги подумала, что если он и хвастает, то самую малость. И потом — почему немного не подурачиться?
— Надеюсь, твоя ракета обеспечит мне состояние невесомости.
Пока они болтали, взгляд агатовых глаз Майка бродил по ее телу, не упуская из виду ни одной детали.
— Из тебя получилась очень красивая невеста.
— Все невесты красивые, Майк.
— Ничего подобного. Ни одна из них тебе и в подметки не годится. Но по-моему, это платье уже сослужило свою службу. Поскольку ты отметила мою профессиональную способность быстро раздеваться, почему бы мне не помочь тебе его снять?
— Ты профессионал широкого профиля в сфере раздевания, или твой профессионализм имеет узкую направленность?
— Узкую, Мэгги, узкую. До твоего появления здесь он был направлен в основном на мою собственную персону.
— Это мне нравится, — усмехнулась Мэгги.
Затем, со всех сторон обозрев платье Мэгги, он произнес:
— Ну-с, посмотрим, с чего лучше начать.
— Там на спине молния. Ты ее, надеюсь, заметил?
— Я же профессиональный раздевальщик — как я мог пропустить такую важную деталь?
Рука Майка потянула язычок молнии, платье оказалось расстегнутым до пояса.
— Между прочим, все это можно проделать и в спальне.
— А вот у меня была мыслишка заняться этим в гостиной при свете камина.
Платье упало к ее ногам, и Мэгги осталась в белом бюстгальтере без бретелек и крохотных трусиках, которые можно было назвать одеждой лишь условно. На нижней части бюстгальтера было пришито нечто вроде пояса, на котором держались на широких подвязках белые шелковые чулки. Майк с шумом втянул в себя воздух.
— Тебе нравится?
Майк сглотнул. Когда он заговорил, его голос звучал хрипло, словно его внезапно прихватила ангина.
— Слово «нравится» не отражает и тысячной доли того, что я ощущаю, глядя на это великолепие.
— Продавщица в магазине назвала этот комплект «веселая вдова», — пояснила Мэгги.
Майк кивнул.
— Слово «вдова» очень даже уместно для этого сооружения. Не думаю, что я долго протяну, если это будет находиться на тебе хотя бы еще несколько минут.
Первым делом он занялся чулками. Он медленно отстегивал резинки, а потом валиком скатывал чулки вниз. Мэгги, чтобы сохранить равновесие, пока он таким образом трудился, держалась за его плечи. Потом Майк разогнулся, зашел к ней со спины и начал расстегивать крючочки бюстгальтера.
— Хорошо, что ты профессионал и тебе удалось быстро разобраться в конструкции этой штуковины.
— Не волнуйся, дорогая, смекалка всегда при мне.
Когда шуршащая шелковая сбруя наконец оказалась на полу, Майк удовлетворенно хмыкнул. Затем Мэгги вдруг сказала:
— А задерни-ка ты на всякий случай шторы.
Майк коснулся поцелуем ее соска и, прежде чем отойти к окну, предупредил:
— Только не двигайся. Я еще не закончил.
Стоя на улице под холодным мелким дождем у окна гостиной, Генри изнывал от душевной муки. «Изнывал» — это еще слабо сказано. Он чудовищно страдал, и слезы, которые текли у него по лицу, мешались с дождевыми струйками. В груди болело так, будто кто-то воткнул ему под ребра нож и непрестанно его поворачивал.