– Возьми!
Она слышала, как говорит эти слова: «Возьми меня, давай, возьми меня», а потом и другие, вульгарные, грязные, ей хотелось грязных, сбивающих с толку слов, всех тех, которые ей не удавалось сказать отцу своих детей. А тут они срывались с языка залпами, сами собой, словно она вновь пустилась в подростковые провокации, когда ей нравилось делать вид, будто запросто соглашается пойти с мужчиной гораздо старше нее. Словно в ней проснулась семнадцатилетняя искусительница, принимавшая в злачных местах ухаживания бог знает от кого и позволявшая соблазнять себя всегда самому зрелому, поскольку ничто тогда не казалось ей более эротичным, чем на глазах у подружек предложить свои семнадцать лет тридцатилетнему мужику. Этот мужчина, сам того не сознавая, пробудил в ней все те ее качества, которые она запрятала слишком глубоко – эту дерзость, это полное пренебрежение к соблюдению приличий, это неистовое желание, весьма далекое от легкомысленных и бодрых планов, управлявших ее жизнью.
Кто-то провез через двор чемодан на колесиках – было слышно его раздражающе ритмичное постукивание по брусчатке. Аврора подумала было о Ричарде, но потом решила, что это, наверное, вселяются жильцы на неделю, ей больше не хотелось слышать этот звук. И тогда она толкнула мужчину к не очень большой постели, они упали на нее со страшным грохотом. Оказавшись на нем, она смотрела сверху вниз на этого самоуверенного атлета, который уже ничего не контролировал, ее забавляло опережать его. Она задрала юбку, чтобы сесть верхом на его член и поиграть этой властью, подвергнуть его пытке, помучить его твердый член, потереться о него. Она прекрасно видела, что это его потрясло. Аврора провела рукой по своим трусикам, и не удивилась, обнаружив, что они стали влажными. Она хотела ощущать его внутри себя целиком, но сначала намеревалась потереться о него. Тонкий хлопок ее трусиков только добавлял возбуждения, полоска ткани врезалась ей между губ, не позволяя ему добраться до них. Она поджидала момент, когда он выпрямится, когда напряжет спину и поднимется, словно упавший конь, увлекая ее этим движением, она провоцировала его, подводила к этому, не хотела, чтобы он был кротким и послушным. Аврора больше не могла выносить его податливость, но не могла ему этого сказать, должно быть, он заметил это, чуть-чуть, по его лицу промелькнуло замешательство. И он в самом деле выпрямился, привстал, подхватив ее, словно перышко, она ухватилась за него, а он перевернул ее, чтобы довольно резко бросить на покрывало, и попытался войти в нее, но наткнулся на натянутые трусики. Тогда он опустил ткань и проник в нее, забыв обо всем на свете, для них обоих это было прыжком в пустоту. Она забыла всякую благопристойность и про запах остывшего табачного пепла, которым наверняка пропитались ее волосы, она сегодня много курила. Забыла про липкий пот у себя под мышками, она была залита новым горячим по́том. И вдруг услышала собственный голос: «Сильнее». Губы шептали это сами, без ведома Авроры. Людовик был над ней, а под ней пружинил матрас, и она была захвачена этими двумя движениями. «Сильнее», – опять сказала она. Авроре хотелось пылко бросать ему слова. Тело Людовика было огромное, как у дикого зверя, он словно пожирал ее. Его руки будто ограждали ее от всего мира. Она по-прежнему сжимала его ягодицы, обнаженные на сей раз, вонзала в них ногти, чтобы он входил в нее еще сильнее. Сквозь шум дыхания Людовика Аврора услышала, как он что-то сказал ей, но не поняла, не поняла ни слова. Он обхватил ее голову руками, его широченные ладони закрывали ей уши, она ничего не слышала. И тут ее поразил страх, словно она только сейчас осознала – эти толчки внутри нее, которые будили множество фантазмов, реальны. Все зашло слишком далеко, она содрогнулась от осознания, страх заставил ее опомниться, страх как перед случившейся аварией – тяжелый и живой. Аврора резко остановилась. Людовик пристально посмотрел ей в глаза: «Что случилось?» Она не осмелилась сказать. Дело в том, что он не надел презерватив, она об этом не подумала, они об этом не подумали. Он не надел презерватив, а она не осмелилась признаться в парализовавшем ее страхе. Она уже два года не принимает противозачаточные таблетки, ей было стыдно, но она не посмела признаться этому мужчине, что они с Ричардом уже не занимаются любовью. Если она забеременеет, это будет кошмар. В одну долю секунды она почувствовала, что ее будто окружили, и она уже видит, что все они, ее муж, дети, пасынок Виктор и даже Вани, будут где-то говорить: «И к тому же они не надели презерватив!..» Этот образ был так ужасен, что она заплакала. А ее лицо все еще было зажато в ладонях этого титана. Людовик смотрел на Аврору, ничего не понимая, и продолжал сжимать ее в своих объятиях. А она цеплялась за него, как за чистокровного жеребца, который только что скакал так быстро, что скинул ее из седла. Она цеплялась за него, чтобы сказать – все хорошо. Ей так хотелось, чтобы он поговорил с ней. «Поговори со мной, поговори…»