– Вот что я тебе скажу, Людовик Барер, я тебе желаю одного: никогда больше не слышать обо мне, хотя ладно, никогда больше не видеть меня, потому что предупреждаю: в твоей дурацкой затее обнаруживается попытка запугивания, угрозы и даже незаконное присвоение должностных полномочий, самозванство одним словом…
– Да неужели? А почему уж тогда не шантаж и вымогательство денежных средств?
– Не поверишь, как ты удачно выразился… Ведь ты, конечно, явился в мой кабинет, думая, малость меня подрастрясти, но тут, мальчик мой, ты совершил грубую ошибку. Видел трех ассистенток, которые отмечают имена посетителей, заметил две камеры у них за спиной? Так вот что я тебе скажу: если сегодня вечером я сломаю ноготь или завтра поскользнусь на лестнице, я заявлю, это твоя работа, уловил? Попытка угроз и принуждение, сам посмотришь в уголовном кодексе, за один только твой номерок с запугиванием я могу напустить на тебя свору адвокатов, чтобы ты выплевывал мне свою минимальную зарплату вплоть до самой пенсии, слышишь меня? И поверь, если через две недели у меня появится синяк, я опять скажу, что это ты… Я тебя раздавлю, если захочу, я тебя раздавлю.
Выехав с автостоянки и снова оказавшись на свежем воздухе, Аврора почувствовала, что не в силах еще раз проехать через весь Париж. Во всяком случае, не сейчас. Напряженные встречи у нее случались и раньше, с поставщиками или с банкирами, наэлектризованные заседания, где говорилось, что будущее ее предприятия держится на волоске, так что она уже переживала пики напряжения, но никогда до такой степени. Эта оказалась наихудшей в ее жизни, с перебранкой, грубость которой поразила ее, она чувствовала себя оскорбленной, униженной, тем более что пережила это в присутствии недавно встреченного мужчины и перед которым теперь раскрылась в свой наихудший день. Они оба были вынуждены буквально купаться в жестокости, и она убеждала себя, что это нехороший знак, это не принесет им удачи.
Возле Булонского леса она направила Людовика по широким парковым дорогам, которые были ему совершенно незнакомы – он никогда раньше не бывал в этой части Парижа, где деревья заменяли собой дома. Когда они миновали очередной перекресток, она попросила его остановиться возле «Большого Каскада», как раз пробило пять, настал «чайный час». В просторных салонах со столами, накрытыми белоснежными скатертями, не было почти никого. В глубине зала хлопотали рабочие, развешивая рождественские украшения. Людовик открывал для себя немного старомодную роскошь, изысканное ретро, все в позолоте и красных драпировках. Через обильное остекление сказочных террас виднелась пышная растительность, казалось, что это раззолоченный охотничий домик, затерянный в лесной чаще. Он смотрел на все это как на какой-то особый мир, мираж, который работники декорировали гирляндами из шаров и еловыми ветками. Они вдруг очутились очень далеко от района Дефанс.
Метрдотель провел их к столикам в самом конце зала, рядом с застекленной стеной. Людовик бросил взгляд на полинявшую ткань своих кедов и вспомнил замечание Кобзама… Этому мерзавцу удалось снова пробудить у него классовый комплекс, и, хотя этот намек должен был только слегка оцарапать его, вместо этого он стал его преследовать. Он шел вслед за Авророй и ломал голову, пытаясь сообразить, что полагается в таких случаях – идти впереди или сзади, следовал за ней, пристально глядя на ее пальто из тонкой кожи, которое искусно подчеркивало талию; ее силуэт плыл меж белых скатертей, меховая пелерина повторяла движения ее волос, а он все следовал за этим живым ароматом, и только сев, повернулся к огромному зеркалу, в котором они отражались. Это правда, их разделяло все.
– Хорошо здесь, правда?
– Да.
Он никогда не слышал об этом ресторане, даже не знал, что такое место существует посреди Парижа – посреди Парижа и посреди леса. И немедленно сообщил это Авроре, избавляясь таким образом от легкого чувства стыда. У него было ощущение, что он беспрестанно открывает для себя этот город, каждый парижский квартал казался ему иным, непохожим на другие; Парижей было не меньше, чем станций метро. Увиденный издали Париж казался ему подавляющей реальностью, столицей, где все решается, где журналисты говорят о какой-то манифестации, которая должна двинуться с площади Республики, будто во Франции только одна такая. Он никогда в этом не признается, но Париж всегда порождал у него комплексы и продолжает теперь, когда он в нем живет.
Аврора предалась ностальгическим воспоминаниям об этом месте. Людовик слушал ее, и ему открывалось чужое детство в тысяче лье от его собственного; девочкой она часто приходила сюда с родителями и сестрами, ее отец играл в поло, она рассказывала ему о конюшнях, о бассейне рядом, о праздниках прямо здесь. Людовик воображал себе множество картинок увиденной мельком роскошной жизни, в его памяти снова всплыло замечание того мерзавца, что у него нет ничего общего с этой женщиной, и он снова бросил взгляд в зеркало: да, верно, они не пара друг другу, этот говнюк Кобзам заразил-таки его этой очевидностью. Ведь от этого же рехнуться можно, внезапно осознав, что кто-то не создан для тебя, что у тебя нет на него права. Он поклялся себе, что Кобзам заплатит за это, в том числе и за свою явную подлость, этот тип ранил его, вложив ему в голову мысль, что у него с Авророй нет ничего общего, и тут она слегка повернулась к нему и положила свою тонкую белую руку на его сжатый кулак, на его стиснутый и тяжелый, как камень, кулак.