– Ты уверен, что все в порядке?
– Да, все хорошо.
На какое-то время они погрузились в молчание. Снаружи маневрировал, медленно подъезжая к ресторану, грузовик с огромной елкой на платформе. Аврора, чья рука по-прежнему лежала на его сжатом кулаке, начала ласково его поглаживать, потом раскрыла – действовала с ним, как со строптивой кошкой, которую хотят приручить. Людовик посмотрел на эту длинную нежную кисть с такими тонкими пальцами и предоставил ей свою открытую ладонь, широкую ладонь, по которой она стала водить своими фарфоровыми пальчиками, которые играли и дурачились, словно балующиеся дети, а она грациозно запутывала пространство и сама вздрагивала от этого, он тоже, они ничего друг другу не говорили, но за всем этим таилось смущение, ведь они только что потерпели свою первую неудачу. Аврора поклялась себе избегать конфликта и перестать упорствовать, она никогда не рискнет атаковать Кобзама в лоб и вообще ссориться с кем бы то ни было. В худшем случае она ему уступит, предоставит отсрочку по выплате, она была готова все бросить, согласиться с тем, что ее надули, и перейти к чему-то другому. Решение глубоко унизительное и самоубийственное для ее фирмы. Ей оставалось всего две недели, чтобы свести концы с концами, найти сто пятьдесят тысяч евро и выйти из красной зоны в таблицах «Excel». Но у нее больше не было желания раздумывать над всем этим, она продолжала водить пальцами по этой жесткой ладони, в каком-то смысле она ею восхищалась – отбирать деньги у должников, это ремесло. Ремесло довольно гнусное, почти позорное, однако эти деньги ей жизненно необходимы, как и его ремесло, в сущности. Она со всего маху наткнулась на эту реальность.
– Злишься на меня?
– За что?
– За мои проблемы. Обычно я об этом никогда не говорю, никому, так что мне стало легче от того, что ты был там со мной.
– По крайней мере, теперь ты точно знаешь, кто этот тип на самом деле.
– Отчасти я это подозревала.
Она удержалась от того, чтобы сказать ему больше, рассказать о той застрявшей в принтере бумажке, о своих подозрениях насчет Кобзама и Фабиана, о том подлом ударе в спину, который они, возможно, ей готовили, она ни в чем не была уверена и не хотела, чтобы Людовик еще больше разъярился, на сей раз из-за Фабиана…
– А скажи мне, ты можешь поставить крест на этих девяноста двух тысячах евро?
– Нет, особенно сейчас, но я больше не хочу видеть этого типа, больше не хочу иметь с ним дело, я брошу. Наверное, я боюсь.
– Чего боишься?
– Не знаю. Всего. Меня все пугает, все внушает тревогу.
Людовик хотел ответить, но она не дала ему времени:
– Я не создана для этого. Думаю, я не создана для того, чтобы побеждать. Чем больше у меня есть, тем больше я боюсь это потерять, я вечно боюсь, как бы что-нибудь не случилось с детьми, с мужем, со мной, а теперь вот даже с тобой… Не надо бы тебе это говорить, но я слабая… в общем, я так считаю.
– Но, Аврора, у тебя прекрасный бренд, и все, кроме этого козла, тебя уважают, а это сила, это…
– Мода – тесный мирок. Пока все хорошо, все тебя хотят, пресса, покупатели, клиенты, все считают тебя гениальной и толкаются, чтобы быть на показе в первом ряду, но стоит тебе проявить слабость, как тебя все бросят.
– Погоди, но это ведь всего лишь мошенник, который пытается тебя кинуть, не позволишь же ты ему сделать это с собой, только не ему, тут не должно быть никаких колебаний, надо поквитаться с ним, Аврора, надо ударить его без всякого зазрения совести, это тебе не мелкая рыбешка!
– Вот именно, нельзя его трогать, потому что он большой… Больших никто не осмеливается задирать. Потому-то они и большие.
Людовик принял это рассуждение на свой счет, будто она подразумевала, что выбивать деньги из мелких должников и тратить свою жизнь на улаживание задолженностей домашнего хозяйства – смехотворно и совершенно неблагородно.