Они проводили его до двери, словно врача «Скорой помощи». Там было так душно, что он прошел пешком весь Венсенский проспект, чтобы немного проветриться. Однако дул ветер и на этом гигантском сквозняке было зябко. Футболка под его курткой промокла от пота, он чувствовал, что замерзает, и, странное дело, его била дрожь. В этот раз собственная работа была ему противна. Господи, было так просто заставить заплатить этих ребятишек, что он злился на себя из-за того, что вчера не вынудил раскошелиться этого подонка, злился из-за того, что не вышел из его кабинета с малейшим обязательством, малейшим обещанием, наоборот, Кобзам ему совершенно заморочил голову, перевел разговор на его шмотки, на Аврору, а он и попался, как дурак… Он злился на себя за то, что не устроил взбучку этому говнюку, не врезал ему по роже; внутренне он даже заболел от этого чванства, от этой снисходительности, с которой тот их принял, так что он укрепился в мысли, что заставит его за все заплатить, решил, что не выпустит его, лишь бы Аврора хотя бы для вида попросила его заняться этим типом, поклялся себе, что заставит его заплатить.
Он вошел в кафе на углу Пиренейской улицы, в унылую забегаловку с гроздью смурных клиентов у барной стойки. Тут его приветствие тоже осталось без ответа, хотя он повторил его довольно громко; на него посмотрели все, некоторые выдавили из себя еле слышное «здрасьте», официант за стойкой обернулся, скорее удивленный этим приходом. Людовик заказал грог, который никогда не пил, даже в кофе никогда его не заказывал, просто ему захотелось немного алкоголя, хотя он и не признавался себе в этом.
Поскольку ему так и не удалось согреться, он не пошел пешком, а сел на 86-й автобус. В шестнадцать часов в нем уже были пассажиры, он опять ухватился за поручень покрепче, обеими руками. Когда они проезжали площадь Нации, довольно открытое пространство, солнечный луч прорезал автобус, словно прожектор, и в этом пучке света, залившего весь салон, Людовик заметил мириады висящих в воздухе пылинок и вдруг представил себе мириады распыленных по автобусу бактерий, капелек слюны или риновирусов, и при мысли о том, что он держится за этот захватанный множеством чужих рук поручень, ему стало противно. Он буквально воочию увидел воздух, которым дышал, увидел следы, оставшиеся на его ладонях, а главное, увидел, с какой алчностью, всей пятерней, он цепляется за эти металлические трубки, ради чистого упражнения, чтобы поиграть спинными мышцами… Он пообещал купить перчатки, прежде чем вернется домой.
Выйдя из автобуса он завернул в «Монопри», в отдел мужской одежды, куда прежде никогда не заглядывал – слишком много нежных оттенков, узких рубашек, модных кепочек и разноцветных шарфов, ничто здесь не было сделано для него. Ничто здесь ему не годилось. Он обошел весь мужской отдел, ища что-нибудь попроще, без излишеств, не очень щегольское. Рубашки кончались на 46-м размере, словно все в этом районе были манекенщиками. Из брюк вроде бы кое-что можно было выбрать. Он неловко развернул несколько пар джинсов, бросил взгляд на городские брюки, но не сумел снова прицепить их на вешалки. Это вывело его из себя. А ведь еще предстояло померить какие-нибудь из них; все это становилось похоже на испытание. Протиснуться в примерочную кабинку со шторкой, которая плохо задергивается, извиваться в тесном пространстве, раздеваясь всего в паре метров от продавщиц, раскладывавших вещи на полках, – все это его смущало, но он все-таки взял на пробу пять пар: трое джинсов и двое брюк с джинсовым швом на боку, немного наугад, удовлетворившись самым большим размером, и влез в кабинку.