Он смотрел на маленькое пустынное и промерзшее кладбище; это правда, их здесь не так уж много, но как все-таки странно – знать, что и она под землей. Людовик не был даже откровенно печален, всего лишь растерян, а еще продрог. За кладбищенской стеной были деревья, спускавшиеся к ложбине тропинки, где они устраивали гонки на мопедах, когда были подростками, даже не сознавая, что производили адский грохот возле этого уголка тишины, не сознавая, что тревожили тут всех, даже не думая об этом. Бедное маленькое кладбище. Но этим утром он напрасно напрягал слух, не слышно было ничего, ни звука, только далекое карканье воронов, взмывавших над лугами, это навело его на мысль об Авроре, и он тотчас же рассердился на себя. На это кладбище они приходили иногда летом подростками, выпить пива, покурить кучу всякой ерунды, не думая, что кого-то оскорбляют или могут обидеть – в пятнадцать лет смерть не существует. И опять шумели, тридцать лет спустя он сожалел об этом. Летом тут, наоборот, все было очень живым, слышалось множество разнообразных звуков, птичий щебет, гудение шмелей и ос, и цикады скрипели в разогретых солнцем камнях с июня по август, летом это кладбище было почти веселым, зато сейчас, в самом конце ноября, здесь верх одержала смерть.
Ему не удавалось сосредоточиться, выбросить мысли из головы, ни о чем не думать, как на занятиях йогой, о которых говорила Аврора, он стоял там, опустив руки, как на молитве, но у него было чувство, что он притворяется, позирует перед этой могилой, ему не удавалось связаться с кем бы то ни было, ни с Богом, ни с кем-либо еще, и уж во всяком случае не с Матильдой, он чувствовал, что эта поза совсем ему не подходит. На самом деле с тех пор как он пришел на это кладбище, он меньше чем когда-либо мог представить себе Матильду, никакой ее образ не возникал перед глазами, ничто здесь ему не напоминало ее, даже это черно-белое фото в уже залоснившемся медальоне, ведь она была такая яркая, открытая и веселая. Брызжущая здоровьем.
Он опустил глаза, словно чтобы попросить прощения, и наткнулся взглядом на новые ботинки, которые купил в пятницу в Париже, кожаные ботинки с заостренными носами, из-за чего его стопы казались теперь бесконечно длинными, он и так уже носил 47-й размер, а теперь к этому добавился эффект веретена. Да, слишком новая кожа оказалась слишком жесткой и врезалась ему в пятку, он совершенно потерял подвижность лодыжек, у него было ощущение, что он каменеет, становится таким же одеревенелым, как все эти покойники вокруг него, а главное, он купил эти лакированные ботинки вовсе не для того, чтобы понравиться Матильде… Вдруг он повернулся и торопливо пошел прочь, у него слишком болели ноги, чтобы бежать, но он спешил как можно быстрее покинуть это место. Старая калитка скрипела, когда ее открывали, но этот скрип был еще более пронзительным, когда она закрывалась, да еще с громким стуком. Этот скрип они слышали еще детьми, когда им велели прийти на похороны бабушек-дедушек или соседей, он в основном оставался у двери, так что хорошо знал этот скрип, он предназначался для других, а ему никогда и в голову не приходило, что однажды он коснется его. Только скрип этой калитки и олицетворял тут вечность – единственное верное знамение, ниспосланное Всевышним.