Через довольно долгое время во двор спустились двое австралийцев, потом полицейские и пожарные, и наконец пострадавший: его спустили на носилках, очевидно снабдив шейным фиксатором и капельницей. Людовик наблюдал за этими хождениями туда-сюда, опасаясь только одного – увидеть, как все эти головы поднимутся и посмотрят в сторону его дома, его окна. Поэтому он держался тени, боялся, как бы уже не прозвучало его имя, как бы не была подана жалоба, но из всех этих индивидов, ходивших взад-вперед, он так и не увидел ни одного, кто поднял бы глаза к его окну, верный знак того, что Ричард не заговорил. А что касается остальных, то они так и не поняли, кто это был, полицейский или нет, и откуда взялся. Потом все успокоилось, больше не было слышно ни звука, ни рокота моторов, ни музыки – ничего. Однако, несмотря на эту великую тишь, ему не удавалось заснуть.
Если выглядишь таким сильным, неудобство в том, что другие никогда о тебе не беспокоятся, всегда считают тебя крепким. Каждый считал, что Людовик способен превозмочь все, что это превосходство над другими, проявившееся еще в школе, приложимо ко всему, что он и повзрослеть должен немного раньше, чем остальные, и не должен позволять никому впечатлить себя. Это другие загнали его в угол, в эту роль здоровяка, начиная с родителей, которым это доставляло своего рода животную гордость, и поэтому, чтобы не разочаровать их, он стал им подыгрывать. Даже когда у него была тяжелая простуда, он не хотел в этом признаваться, ничего не показывал, терпел и жар, и обжигающую боль в горле. Остальные-то преувеличивали эти симптомы, чтобы их пожалели, и по их бледности было видно, что у них ангина или грипп. Он же, даже будучи больным, отрицал это и сохранял розовый цвет лица. Его интерес был в том, чтобы не привлекать к себе внимания, оставаться свободным, чтобы его оставили, черт возьми, в покое. И впоследствии во всем, что касалось эмоций, делал то же самое, ничего не показывал, замыкался в себе вплоть до того, что казался бесчувственным или безразличным. И в школе, и в округе они все всегда заблуждались, считая его непоколебимым, тогда как он сам, в сущности, абсолютно не был уверен, что хоть в чем-то превосходит других.
Однако в течение двух дней им владел страх, по крайней мере опасение, как бы с ним снова не случился удар. С его выносливостью можно покончить в любой момент, в любое мгновение можно ее отменить, позволив обуять себя тревоге, которой предоставляют слишком много места. Быть сильным значит сознательно, умышленно недооценивать опасность, в то время как быть слабым значит переоценивать ее, но тем вечером он здорово себя напугал.
Австралийцы съехали в понедельник, во всяком случае, в понедельник вечером их там уже не было. Большая шестикомнатная квартира снова погрузилась в темноту, и это продлится наверняка еще несколько недель, прежде чем не прибудут невесть откуда новые съемщики. Эта история неотступно преследовала Людовика, он не знал, что стало с тем парнем: просто ли он побывал в отделении «Скорой помощи», или же до сих пор там – удар в лицо может плохо обернуться. А поскольку свою квартиру он «втихую» снимал у своего босса, то привлекать к этому лишнее внимание ему было совсем ни к чему. Вплоть до того вечера остальные обитатели дома видели в нем только сдержанного и услужливого типа, который никому не доставляет проблем, и вовсе не стоило, чтобы его начали остерегаться.
Сидя с ногами на покрывале, он смотрел вторую часть региональных новостей, начавшихся в 19.20, и был уверен, что в этот момент его мать тоже перед экраном, она каждый вечер смотрела эту же часть новостей; либо сестра, либо племянники сажали ее перед телевизором, и она смотрела вместе с ней, а иногда даже с отцом, особенно зимой, на канале «303», выпуск «Юг-Пиренеи». Там говорили о знакомых ему местах, но он смотрел на это, как на образы какой-то другой страны, ему было уютно перед этой программой, это возвращало его к привычным и в то же время далеким заботам. Ведь из Парижа эти пейзажи казались весьма далекими, от их вида на него накатывала ностальгия, очень конкретная, поскольку физически его там уже не было, так что, когда в его дверь трижды постучали, он сразу же подумал об австралийцах, о полиции, о ребятах из агентства по найму жилья, в общем, о ком-то, кто явился усложнять ему жизнь. Но едва он открыл дверь, как она упала в его объятия, обхватила, прильнула и стиснула изо всех сил. Людовик не успел даже закрыть дверь и выглянул, проверяя, нет ли кого-нибудь в коридоре, а она цеплялась за него с поразительной жадностью, вдыхая его запах, словно чтобы наполниться слишком долго ожидаемым ароматом. И вдруг он ощутил, что все его страхи, весь его гнев рассеялись. Всякий раз, когда он снова видел ее, она казалась ему более пылкой, более страстной, он чувствовал, до какой степени ей хотелось его увидеть, все-таки для нее прийти на эту лестницу, объявиться здесь в открытую было рискованно, совершенно очевидно, она держалась за него, быть может, опрометчиво придавая ему слишком большое значение, о чем потом пожалеет – он не знал.