Людовик делал вид, будто перечитывает все эти бумаги, ища, какой тон избрать. Оба молча сидели в послегрозовой тишине. Не зная, с чего начать, он поднял нос от своего досье и взглянул на молодую женщину, и тут перед его внутренним взором возник образ Авроры, выходящей из кабинета Кобзама, такой же обобранной и оскорбленной. В глазах этой молодой женщины он обнаружил то же надменное приятие своей погибели, хотя он отлично знал, что оба случая не имели между собой ничего общего, что положение Авроры было гораздо более престижным, солидным и обеспеченным, чем полунищета этой мадам Бельсан. И однако это было точно такое же бессилие, такое же отчаяние женщины, вдруг осознавшей, что ее только что настигла действительность, что все грозит рухнуть, что ни в чем нельзя быть уверенной и ни на что вокруг нельзя положиться, отчаяние женщины, теряющей почву под ногами, но которая не осмеливается в этом признаться. Сидя перед ним, она крутила в руках свой стакан, не решаясь его наполнить.
Что он признавал за ней, что находил достойным высокого уважения, так это то, что она даже не пыталась его разжалобить, сидела как вкопанная, погрузившись в свою беду, смирившись со своей тоской и даже не ища себе извинений, не ссылаясь на невезение и не перекладывая вину на других.
– А ваш муж, ну, в общем, отец детей, он чем занимается?
– Я вам уже сказала, что больше не хочу о нем слышать.
– Послушайте, Мелина, вы должны мне немного помочь…
Удивленная, что к ней обращаются по имени, она подняла глаза на Людовика, слишком отвыкшая, чтобы к ней обращались по-человечески.
– В двух словах, что за тип ваш бывший? Он ведь малость не в себе, так? У него ведь… как это называется… пограничное расстройство, да?
– Да.
Он пытался проехать по окружному бульвару как можно быстрее, ему непременно надо было добраться к месту свидания раньше Авроры, только вот движение в этот дождливый день было слишком плотным, так что по большей части он еле тащился. Жизнь в городе сгущает в жилах этот вид тревоги, этот стресс, этот страх – оказаться зажатым среди других, вынужденно остаться один на один со своей неудовлетворенностью, сдерживать себя, проклиная окружающих… Угодив в эту пробку, он был заблокирован угнетающим присутствием множества других, слипшихся вокруг него в один комок, и эти другие стали для него всего лишь плотной массой, стесняющим препятствием… в конце концов, ему все тут мешали.
Она хотела зачем-то видеть его, срочно, однако главным для него тут было увидеть ее, только это. Увидеть Аврору стало его целью, держать ее в своих объятиях, отрезать себя от мира, погрузившись в ее аромат. При этой единственной мысли он делал глубокий вдох, желание заняться с ней любовью вскипало в нем, как абстиненция, как наваждение. До Авроры он годами не касался женского тела, кожи, волос. То, что делало ее еще более желанной, было само это желание, которое он заметил в ней, ее поза, когда они крепко обнимались – она изо всех сил прижималась к нему головой, словно пыталась спрятаться в нем, в его теле, забиться как можно глубже, и осознание этой потребности в нем у женщины, имевшей все, сводило его с ума. Как только в пробке приоткрывалась брешь, он устремлялся туда, желая непременно приехать загодя, не наткнуться на это зрелище: как растерянная Аврора, выйдя из такси, одиноко ждет его либо в большом зале, либо снаружи, перед террасой «Большого Каскада». Он жал на акселератор, проскальзывая между плотными рядами машин, кроме желания вновь увидеть Аврору, ему хотелось поскорее сбежать из квартиры Мелины Бельсан, вполне сознавая, что совершил прекрасную глупость. С этой неплательщицей он в конечном счете все перевернул с ног на голову, подвергнув себя безумному риску: когда пришло время уходить, он вместо того чтобы застращать ее еще больше, наоборот, подсказал ей по секрету, что она должна сделать. В конечном счете он не устоял перед этой молодой матерью, решил, что не вправе доставлять ей еще большие неприятности. «Мелина, правда в том, что Коста ничего не может с вами сделать, даже наоборот, это вы можете подать на него жалобу, и я вас научу как, да, за нарушение неприкосновенности жилища, ведь он только что входил к вам, хотя не имел на это права. А еще вы можете подать на него жалобу за ругань и оскорбления. С одной только поданной в жандармерию жалобой, где будет записано все, что он вам тут накричал, ему мало не покажется, а если дело дойдет до судьи, то, поверьте мне, старик живо угодит под исправительный суд. На крайний случай завтра снова раздразните его хорошенько и снимите незаметно на свой айфон, когда он вломится к вам и начнет на вас орать… Мелина, с тем, что я вам сейчас сказал, поступайте как хотите, но я вас уверяю, вы можете поставить на колени вашего домовладельца… А теперь, Мелина, я вам ничего не говорил… мы же понимаем друг друга, да, Мелина? Я вам ничего не говорил…»