Вдруг все разъяснилось: целых полгода Фабиан с Кобзамом преднамеренно саботировали счета, делали все, чтобы потопить компанию, оставляли неоплаченными заказы, срывали поставки, чтобы обескровить предприятие и довести его до состояния неплатежеспособности. Так, чтобы Кобзам явился его спасителем. Он вместе со своим братом собирается выступить покупателем убыточного предприятия и заявить, что готов выложить на стол шестьсот тысяч евро, чтобы вернуть к жизни бренд. После чего он планирует реинвестировать в нее миллион евро, чтобы было чем успокоить представителей кредиторов и суд, на который возложена ликвидация имущества, и тем самым надежно гарантировать себя от изъятия фирмы. У нее украли ее фирму, не оставив ей ни малейшей возможности помешать этому.
Фабьена Нгуен объяснила ей, что эта махинация, хоть и вероломная, даст фирме вторую жизнь, проблема в том, что они предполагают сохранить имя Авроры Десаж, но не ее саму, они рассчитывают выбросить ее вон и использовать лишь в качестве наемного работника, по договору, она должна будет делать эскизы по их требованию. И, начиная с этого, они будут сами решать все, производить где захотят, переведут изготовление эталонов-прототипов куда захотят и разгонят ее ателье. План ясен: капитализироваться на ее имени, на ее образе, воспользоваться Авророй Десаж, чтобы выпускать под ее логотипом любые товары – духи, сумочки, драгоценности, да что угодно.
Она получила все это прямо, не имея возможности признаться в этом кому-либо, не осмеливаясь сделать это. Оставался только один человек, которому она могла это рассказать, Людовик, хотя в глубине души ей было стыдно из-за того, что ею манипулировали месяцами, она чувствовала себя униженной, нелепой. Она не хотела никому об этом говорить, и особенно Ричарду, особенно не во время этих обязательных праздников, в эти две недели притворного ликования и нарочитой радости… Тогда в этом кафе она все вывалила разом этому незнакомцу, не сдерживаясь, призналась ему, что дала себя сожрать двум этим негодяям, стала их добычей, потому что 5 января в суде они ее попросту проглотят и не поперхнутся.
Она уже сожалела об этой исповеди, потому что Людовик ее напугал, никогда она не видела на лице мужчины выражения такой неприкрытой, такой твердокаменной ненависти, казалось, что, слушая ее, он напрягался всем своим телом, оно было как струна, а лицо искажал гнев, делавший его каким-то далеким. Да к тому же он беспрестанно сопел носом и громко сморкался, багровея при этом, и вид у него становился как у уголовника, это пунцовое лицо делало его еще более впечатляющим, он ничего не говорил, только сжимал чашку, готовую лопнуть в его кулачище, и пыхтел, словно бык, готовый ринуться в атаку.
Прижавшись лбом к стеклу, блуждая взглядом по этим окнам напротив, она снова вспомнила, что рассказывал ей Ричард о Людовике, о том, как он врезал кулаком тому австралийцу. Ричард уверял, что их сосед сумасшедший, больной, что надо держаться от него подальше; задним числом это встревожило ее, но из-за внезапных криков за спиной она вздрогнула – оказалось, что дети хотели ее напугать, и это им удалось. Айрис с Ноем подошли к окну, отодвинули занавеску и тоже прижались лицом к холодному стеклу, пытаясь понять, что же она могла высматривать снаружи. Во дворе была полнейшая темнота, только свет из ванной немного освещал ветви обоих деревьев, заснувших на долгие месяцы, и по ту сторону этих двух деревьев еле виднелись только редкие отсветы на фасаде напротив. Зимой жизнь во дворе замирала, словно в лесу, сонный пейзаж, где больше никто не прогуливался, неподвижные, ждущие весны деревья.