— Знаешь, это не совсем в моем стиле, — произношу я с убийственным спокойствием. — Отпускать злых людей живыми. Все может стать грязным. Они, конечно, будут молиться и клясться чем угодно, чтобы спасти свои шкуры. Но стоит им оказаться на свободе, как страх исчезает, а его место занимает злость. И вот уже здравый смысл покидает их, и они начинают думать о мести.
Я вдавливаю пальцы ему в череп, скользя ими вперед по его коротким волосам.
— В те редкие случаи, когда им удается попытаться, я всегда убеждаюсь, что смерть для них будет медленной и мучительной. Так что будь по-настоящему благодарен моей женщине. Она спасла твою жалкую жизнь. Но знай, я — оружие в ее руках, и она может направить меня против тебя в любой момент. Сегодня ты получил пропуск, но не на всю жизнь.
Я хватаю его за волосы, одновременно вынимая нож из кобуры за спиной.
— Постарайся максимально использовать свой шанс на свободу этой ночью. Я бы на твоем месте убрался как можно дальше отсюда.
Я отпускаю его, грубо толкая вперед. Он опирается на изножье кровати, пытаясь подняться на ноги.
— Знаешь, передумал. Давай убедимся, что он больше не сможет представлять для тебя угрозу, маленькая шпионка, — говорю я, и с этими словами провожу ножом по его сухожилиям.
Всего одно мгновение — и жизнь человека изменена навсегда. Он вопит, но я успеваю зажать его рот ладонью.
— Тише, мы ведь не хотим разбудить соседей, правда?
Я жду, что Мия начнет всхлипывать в своей постели, но на этот раз все иначе. В этот раз она просто смотрит. Ее глаза широко распахнуты, и в них больше любопытства, чем ужаса. Будто кто-то пнул дверь, и она, как ребенок, восхищается тем, что чувствует. Она больше не боится того, что это совершенно неприемлемо для мира, общества или любого здравомыслящего человека.
Говнолицый закусывает губу до крови, когда я отпускаю его. Его лицо перекошено от боли, но он не издает ни звука, кроме глухих стонов и тяжелого дыхания. Он начинает ползти к двери, оставляя за собой извивающийся след крови. Но я не смотрю на него. Вместо этого мои глаза прикованы к Мии. Я впитываю ее эмоции, наблюдая, как с ее взгляда спадает пелена. Будто она вдруг обрела озарение.
— Не переживай из-за беспорядка, любовь моя, — говорю я ей. — Команда зачистки уже в пути. К утру не останется и следа от того, что здесь произошло.
Мои глаза перемещаются на ползущего Говнолицего. Он стонет громче, когда достигает коридора и двери, с усилием поднимается, чтобы дотянуться до дверной ручки. С кровавым следом, извивающимся за ним, это выглядит как сцена из фильма ужасов.
— Не шуми, парень, — говорю ему. — А то придется еще и язык отрезать.
Я выпускаю злобный смешок, пока он издает тот характерный звук, который мужчины издают, когда прикусывают язык так сильно, что чуть не откусывают его. Это действительно удивительно, до чего можно довести человека, чтобы он сам себе причинил боль, лишь бы ты не сделал это за него. Мне нравится, что Мия начинает это понимать. Может, она воспримет то, что произошло здесь сегодня, как урок сразу во многих аспектах.
— А это, моя любовь, — говорю я, возвращая взгляд к ней, наслаждаясь видом ее в кровати, которую Говнолицый сдвинул с места, — то, как нужно разбираться с отбросами мира.
Она выглядит восхитительно уязвимой в этой красной комбинации, ее твердые соски проступают сквозь шелк. Ее кожа, нежный оттенок персика, покрыта румянцем на груди и щеках, а черные волны волос струятся по красивым округлым плечам. Мое чертово злодейское сердце на миг пропускает удар. Она восхитительна. Единственная красивая вещь в моей жизни, как сверкающий алмаз в море угля. Как голубая лагуна посреди древнего ада, единственный источник пресной воды для обреченного ублюдка с выжженной судьбой.
Мой собственный уголок рая.
Сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Это чувство, как феникс, поднимается из пепла времени, из боли, которую она принесла мне семь лет назад, становясь больше, сильнее и величественнее, чем когда-либо. Сложно удерживать маску, но я не могу позволить ей увидеть это прямо сейчас. Я крепкий ублюдок, если такие вообще бывают, но она могла бы вытирать меня об пол, если бы захотела. Она могла бы прибить меня к кресту, собрать мою кровь в кубок, и я все равно бы стоял колом от желания к ней. Я все равно бы убивал ради нее. И умер бы ради нее.