— Надеюсь, этой ночью ты наконец поняла, что попытка уйти от меня всегда будет иметь одни и те же последствия, — говорю я, медленно подходя к ней, пока нож капает кровью на пол.
Я не тороплюсь, каждый шаг отмерен, мой взгляд пронзительно застывает на ее глазах. Я знаю, что чернота моих радужек выводит ее из равновесия, а сейчас, в этом лунном свете, она, должно быть, пугает ее до потери рассудка.
— Куда бы ты ни пошла, за тобой всегда будет след крови. Потому что на этот раз я не спущу с тебя глаз. На этот раз я запру тебя в клетке. Ах, не грусти, — я тянусь к ее лицу, нежно проводя тыльной стороной пальцев по ее щеке. — Все равно у тебя нет будущего ни с кем, кроме меня. Любой мужик, который хоть раз прикоснется к тебе, умрет медленно и мучительно. То, что случилось здесь с этим говнюком, — это лишь проба. Предупреждение, если хочешь.
Я склоняюсь к кровати, мои колени вдавливаются в матрас. Кровавый охотничий нож сверкает в моей руке.
Она смотрит на него, ее губы приоткрыты, дыхание сбивчивое. Пот тонким блеском покрывает ее шею. Ее пугает то, что я напоминаю ей, кто я, но еще больше ее заводит. Я чувствую это в воздухе вокруг нее, когда подношу лезвие к ее подбородку, заставляя ее лицо приблизиться к моему.
Ее веки дрожат.
Мы так близко, что я почти чувствую ее вкус.
— Я знаю, маленькая шпионка, — шепчу я, мои губы в дюйме от ее, — ты ненавидишь меня за то, что я делаю с тобой. За то, что поймал тебя в ловушку. Но я не могу снова тебя потерять.
Мое сердце — чертов вулкан. Ради этой женщины я бы развязал гребаную войну.
— Я… — ее голос дрожит, срываясь на слабый стон, ее лицо смягчается от удовольствия, словно она на грани.
Мои губы растягиваются в ухмылке.
Я знал, что моя маленькая шпионка гораздо более извращенная, чем сама осознает, еще тогда, когда она следила за мной и снимала в душе. Но сейчас становится ясно, что ее отклонения уходят куда глубже. И я собираюсь раскрывать их уровень за уровнем, пока она не сможет ничего с собой поделать, кроме как броситься ко мне в объятия, к моей власти, умоляя сделать ее своей.
Блядь, я бы дал ей свою фамилию без раздумий.
— Тебе понравилось, как я отделал этого ублюдка ради тебя, — говорю я, поднимая нож и притягивая ее ближе. Она идет за мной. Она доверяет мне. Мое сердце пульсирует теплой волной. — Я могу устраивать тебе такое шоу каждый раз, когда какой-то мужик проявит к тебе неуважение.
— Нет, — шепчет она. — Никогда больше так не делай.
— Тогда не давай мне повода. Потому что ради тебя я сделаю гораздо хуже.
Ее губы мягкие и горячие, словно горящие розы, когда я впиваюсь в них своими. Она стонет, прижимаясь ко мне, вся инстинкт и желание. Ее руки скользят вверх по моим рукам, обтянутым черным вязаным свитером, идеально сидящим по фигуре. Ее пальцы сжимаются на моих трицепсах, и она стонет в мой рот от твердости их формы.
Я скидываю ботинки и становлюсь на колени на кровати, нож все еще под ее подбородком.
Сегодня я возьму ее так, как мечтал все эти годы. Это будет больно, но ей это понравится.
— Я уберу то, что поставил в тебя раньше, — шепчу я ей на губы, медленно стягивая одеяло с ее тела свободной рукой. Она дрожит, ее кожа горячая, несмотря на прохладу в комнате. Возможно, это от моей разборки с Говнолицым, или от нашей близости, а может, и от того, и другого. Факт в том, что мой член сейчас стоит так, что кажется, будто штаны вот-вот треснут от напряжения.
— А потом я буду разрывать тебя на части.
Смотрю на ее обнаженные ноги — и меня накрывает дикая похоть. На ней только эта крохотная комбинация и красные кружевные трусики, заставляющие меня жадно сглатывать. Ревность ударяет в грудь, стоит представить, как Говнолицый срывает с нее одеяло и видит ее вот так. Он бы обезумел от желания, как и я сейчас, и, будь у него шанс, он бы взял ее против ее воли.
Но сейчас она сама выгибается ко мне, пока я нежно провожу ножом по ее горлу и груди, опуская его вниз, по животу, прямо к ее киске. Темное пятно расползается по кружевному треугольнику, скрывающему ее от моего взгляда.
— Говорящее пятно, — мурлычу я, проводя языком по нижней губе. — Наверняка это место сейчас невероятно чувствительное. Просто умоляет о внимании.
— Деклан, пожалуйста, — ее тело содрогается вместе с голосом, пока я скользко подсовываю блестящее лезвие под кружево, вытирая кровь Говнолицего о ткань, прежде чем поворачиваю режущую сторону вверх и одним рывком разрываю ее трусики.