— Да, он такой. Дьявол он, — смеюсь я и наставляю его, — ты постарайся его понять, понять его можно и нужно.
И тут я вспомнил о некоторых мерах, предпринимаемых нашим Усатым Ражбадином, чтобы люди не резали скот, овец и чтобы не вывозили продавать мясо, брынзу, живых овец. Для этого он просто в такое время объявлял карантин. Сохранить и увеличить поголовье рогатого скота и овец — важнейшая цель любого хозяйства, и это прекрасно понимает наш директор.
— Не люблю, когда мне в затылок дышат, — заметил Усман, и, обернувшись к Мангулу, посмотрел на него испытующе.
— Хороший конь, добрый конь, — не обращая внимания на резкие слова Усмана и на его немного пренебрежительный взгляд, Мангул гладит лоснящийся круп коня. — Дай проехаться.
— Тебе что, парень, делать нечего? — огрызнулся Усман.
— Мне? Что ты, дел по горло.
— Тогда давай, дорогой, делай свои дела.
— Жалко, да? — с каким-то огорчением промолвил Мангул, пошел в сторону бетономешалки.
— Желаю здоровья, учитель! — кивнул головой Усман, вскочил на коня и взмахнул порывисто нагайкой. Конь задрожал, напрягся весь, вскинул передние ноги и легко рванулся с места. Всадник понесся в сторону райцентра, туда, где внизу, в ущелье, у моста через реку Хала-Герк обычно устанавливается карантинный шлагбаум.
— Кто этот парень? — спросил меня Мангул.
— А что? — говорю я, желая вначале узнать, что на уме у Мангула.
— Так просто. Позавидовал я ему. Настоящий джигит. Так на коне усидеть я бы не смог. Никогда в жизни не садился в седло, хотя очень люблю лошадей… Просто не пришлось. Только злой он какой-то.
— Это он, Усман.
— Я так и подумал, к сожалению.
— Почему?
— Потому что, когда у клуба ко мне пристал какой-то парень с нежным женообразным лицом, я подумал, что мои шансы получить взаимность у Асият увеличились. Теперь я вижу, что надежда моя была тщетной.
— Да, дорогой Мангул, ты прав. И хорошо, что ты это понял. Хороший ты парень, а счастье твое от тебя никуда не убежит. А злой он потому, что Асият уехала в город.
— Зря тревожится. Никуда она от него не убежит.
И тут почти одновременно заработали наши машины. И стали подъезжать за раствором самосвалы. В этот день приехали из столицы телерепортеры. С ними приехал и начальник штаба студенческих строительных отрядов, и, увидев меня среди строителей, он с распростертыми объятьями кинулся ко мне.
— О, кого я вижу! Брат мой, Мубарак, ты что здесь делаешь?
— Вот видишь, тружусь.
— Ну как здесь мои ребята? — И он отвел меня в сторону. — Я рад такой встрече и, думаю, что ты, как человек посторонний, объективный, расскажешь мне обо всем. Как себя ведут студенты?
— Прекрасные ребята! — говорю я, обратив внимание на слово «посторонний». — Нет, братец, я теперь здесь свой.
— Не было никаких инцидентов?
— Нет, никаких. Ну разве ты не видишь, чудесные ребята.
— Ребята хорошие, я знаю. Отряд имени Багратиона всегда отличался собранностью и честным отношением к своим обязанностям. Я имею в виду, бывает же так… сельская молодежь, городская, разные интересы, взгляды… Что-то не поделили? — все допытывался старый мой знакомый.
— Нет, у нас все хорошо, — снова подтверждаю я.
— Не поверю, ты что-то от меня скрываешь…
— С чего это ты взял? — не понравилось мне его настойчивое желание услышать о чем-то недостойном. Может быть, в нем говорила предосторожность, чтобы не ошибиться. Ведь не случайно он привез с собой телеработников — организовать телерепортаж прямо с места работы бойцов стройотряда имени Багратиона. А телеработники поинтересовались и нашим совхозом, и строящимся животноводческим комплексом. Они здесь впервые и после ознакомления у них родилась идея сделать два репортажа. О стройотряде само собой, да еще и о совхозе, для чего они решили первоначально побеседовать с директором, А когда узнали, что директором у нас Усатый Ражбадин, они воскликнули: «Это же здорово! О нем мы давно хотели рассказать!»
И в честь таких гостей, которые обещают рассказать и показать людей и дела совхоза имени Ильича, директор обещал добрый шашлык у родника. Что может быть лучше в такие прекрасные вечера, какие стоят сейчас, чем расстелить у поющего родника на альпийском лугу ковер, растянуться на нем и вдыхать божественный запах молочного шашлыка, свежего, как капли студеной воды. В летнюю пору часто можно видеть моих сельчан на таком отдыхе. Однажды на гудекане сидело четверо почтенных стариков: Паранг, Галбец, Кальян-Бахмуд и, конечно же, Кужак. Вдруг подходит к ним кто-то из приезжих и, поздоровавшись, спрашивает: