— Ну что ты на него набросился? Сын твой достоин вежливого к нему обращения, — замечает директор.
Али-Булат после упреков Ражбадина как-то сник и молчал, возился у котла, снимая деревянной ложкой навар, не желая, видимо, показывать своего раздражения.
— Достоин или не достоин, мне лучше знать, я отец, — срывающимся голосом возразил Сирхан.
— Да, ты отец. Но не справедливый к сыну отец.
— Как? — заволновался Сирхан. — Что это сегодня с нашим директором, чего он хочет?
— Ничего. Ты дал обещание, что если Усман после института вернется в аул, купить машину?
— Иди, шашлык готовь! — прикрикнул Сирхан на сына. — Зачем ему машина? Водить он не умеет. Наделает бед.
Вдруг, как это обычно бывает в горах, небо будто растрескалось, прокатился грохот, отзываясь в ущельях, будто кто-то на небе встряхнул огромные листы кровельного железа. Сверкнула ярче еще одна молния и ударила саблей о гранит скалы. На Усишинском перевале, там, где стоит наша ретрансляционная телевизионная вышка, потемнели клубящиеся тучи. Лохмотья облаков двинулись в нашу сторону. Подул порывистый ветер, зашумел в верхушках деревьев, волнами побежал по траве, сотни змей скользнули разом. Забили крупные капли дождя. Дождь под солнцем всегда приятен, вызывает радость, улыбку. Никто не сдвинулся с места — все ведь знают, что такой дождь, как правило, пощекочет немного и пройдет.
— А вы жаловались, что дождя нет, пожалуйста, все по заказу! — смеется Усатый Ражбадин.
— Не значит ли это, что ты к нам лицом повернулся? — с явным облегчением и мелькнувшей на губах улыбкой спрашивает Сирхан. В глубине души он все же, как отец, был доволен, что о его сыне так лестно отзывается директор. — Строительство твое никуда не денется, раз начато, то и конец будет.
— Друзья мои, поверьте, мне очень хочется и не терпится поскорее увидеть этот конец! — говорит, потирая руки, Ражбадин. Он ломает на колене чурек и аккуратно раскладывает куски на клеенке. Выложили мясо на большой деревянный поднос, от него пошел пар… Подали в отдельных тарелках хинкал — галушки из теста и отдельно приправу — чеснок с орехом. И все это под веселым, задорным дождем, освещенным солнцем.
Али-Булат достает из хурджина бутылку коньяка и ставит перед гостями. Сирхан выкатывает из палатки небольшой запотевший бочонок вина.
— Ты что это, Али-Булат, задобрить меня хочешь? — стал допытываться Ражбадин. — Надо полагать, что ты одумаешься насчет Асият?
Тучи на Усишинском перевале густеют и чернеют, и их прорезают ломаные стрелы молнии. И в зареве заметны полоски большого дождя, ринувшиеся на землю вместе с проникающими сквозь тучи лучами солнца. А здесь вот, где мы, изредка накрапывает. На камни падают большие капли и тут же высыхают. На западе холмы, горные вершины, обросшие редким лесом, просвечиваясь на солнце, походили на красные гребешки, а более кряжистые горы — на диковинных животных. С двух сторон до нас доходит шум воды. Эту местность, называемую шатром Аббаса, обтекают реки. Хоть ненадолго, но здесь настоящий отдых для человека. Отдых, дающий возможность подумать о жизни, что она все-таки прекрасна, несмотря на ее неустройство и трудности. Ты ощущаешь себя частицей всего того, что окружает тебя, ты словно сливаешься с природой. И как близка речь Сирхана ко всему, что ты видишь и чувствуешь вокруг. Как чиста, без примеси эта речь, — даже сложные вещи он выражает просто и ясно, и слушать его — огромное удовольствие. Будто где-то в пустыне сохранился уголок, прекрасный оазис с пальмами и голубым озером, похожим на бирюзу, вправленную в золотые зубцы. И будто этого оазиса не коснулись ни шум моторов, ни дым заводских труб, ни запах асфальта, ни выхлопные газы.
Говорил он так легко, будто брал эти слова с камней, с веточек, деревьев, срывал с трав, снимал с шума реки, с каплей дождя, брал у птиц. Не раз ловил себя на мысли, что я, учитель русского языка, завидую ему, его речи. И сожаление охватило меня от мысли, что Сирхан — это последний из могикан нашего родного языка.