Всему этому радуюсь и я. И желаю, чтобы поскорее был введен в эксплуатацию весь комплекс. Жизнь станет иной, надо, надо изменить ее. Большое будет облегчение для хозяек. Какая благодать! Не надо будет моей Патимат утром рано вставать, доить коров и выгонять их на окраину села в стадо и вечером ходить встречать, а если не вернется корова, идти искать, чтоб волки не загрызли. Не надо будет косить сено, готовить на зиму корм, не будет и пересудов из-за луговых участков. Так я думал, пока шел к конторе, у которой суетились слесари и сварщики, завершая приспособления в душевой для студентов. Внутренний голос говорил мне: «Куда ты идешь? Да не унижайся, черт с ним и с этой работой, ничего ведь у тебя не выйдет!». Но я все-таки упрямо шел и, постучавшись, вошел к начальнику стройучастка. Акраб стоял у окна спиной к двери и смотрел куда-то вдаль. Из окна видны были горы и коридор между ними, ущелье. В просвете между горами, там, далеко внизу — долина Таркама и море.
— Разрешите? — спросил я.
— Да-да, заходите, — обернулся Акраб. У него был вид чрезвычайно встревоженного человека. Лицо было помятое, будто провел он буйную ночь и у него болела голова, глаза были холодные, настороженные. — Ах, это вы!.. — выговорил он, усаживаясь за стол. Руки его дрожали, он не мог их успокоить. Схватил он в руки карандаши и стал их перебирать, кивая головой. — Садитесь, пожалуйста… Нехорошо получилось, нехорошо! Думаю, что ты меня поймешь, кажется, Мубарак тебя звать?..
— Да. Мубарак! — говорю я и чувствую в душе, что жалею этого человека.
— Ты поймешь меня, Мубарак, я ничего плохого для директора не хотел сделать и не сделаю… Послушай, там, в нашем главном объединении десятки работников, даже сотни, ведь у объединения нашего не один этот участок, таких много… — Я стал внимательно слушать его, не понимая, зачем он мне все это объясняет. — Никакого подлога я не хотел делать, понимаешь, я думал все те работы, что я указал в форме номер два, завершить в следующем месяце… А указал я их, как и просили меня, для выполнения плана, понимаешь? Будет выполнение — десятки людей получили бы премиальные. Я понимаю, конечно, это нарушение, но не такое уж, чтобы под суд отдавать?!
— Как под суд? — удивился я, об этом Усатый Ражбадин мне ничего не говорил. И тут же подумалось: «А что, он обо всем мне отчет должен давать, что ли?»
— Да, вчера, говорят, после приезда директор созвал людей в контору и там решили отдать меня под суд. И еще он там в объединении шум поднял. Начальник мне звонил ночью, возмущался, кричал на меня… Я это тебе только говорю, ведь я не за себя, ради людей… И я, видите ли, должен страдать, за что? За то, что хотел людям доброе сделать? Им легко говорить, а у меня семья, пятеро детей, самый старший… ты его видел…
— Да, хороший мальчик, — замечаю я, чтоб не казаться безучастным.
— Он, мальчик мой, всю дорогу спрашивал: «Почему дядя набросился на тебя?» Что я мог ему сказать?.. Как объяснить ему, что я плохо поступил, что дядя был прав? Не смог я ему этого сказать… и теперь в глаза ему не могу смотреть…
Акраб вынул платок, высморкался, отвернулся, и, по-моему, смахнул слезу. Да, он плакал, глаза стали красными. Потом достал из кармана бумажку и протянул мне:
— Будь она неладна, вот последняя копия, возьми, пожалуйста, и передай Ражбадину. Ты же ему близкий человек, правда же?..
— Как вам сказать?.. — Я взял у него бумажку и не знал, как ему объяснить, что я не такой уж близкий человек Ражбадину.
— Конечно, я знаю, после такого шума меня на работе не оставят. Но зачем же еще под суд? Ты передай ему эту бумажку, пожалуйста, у тебя, я знаю, доброе сердце, поговори с ним, пожалуйста, буду тебе всю жизнь благодарен, отговори его, пусть снимают, но до суда доводить дело не надо… Прошу тебя, ты человек уважаемый…
Я шел к нему со своей просьбой, а он ждет и нуждается в моем участии. Как тут быть? Разве я в силах чем-нибудь помочь этому человеку? Разве станет слушать меня этот Усатый Ражбадин? Да он же выставит меня за дверь и скажет: «Ты учитель в школе, а здесь нам не мешай работать, не лезь не в свои дела!» Точно так он и скажет…
— Я тебе верю, ты можешь мне помочь, пожалуйста, Мубарак, век не забуду!
— Разве послушается он меня?
— Он к тебе, по-моему, расположен. Пожалуйста, поговори с ним, зачем усложнять простые вещи, мы же можем остаться хорошими друзьями…
Мне было приятно слышать такое о себе и сознавать его веру в то, что я могу для него что-то сделать. И в это самое время врывается в кабинет его сын, радостный и возбужденный.