— На днях? Проклятье! Я же говорил, дней на десять раньше надо было выехать. И я, конечно, успел бы, да, дядя Мубарак? — искренне сожалел этот парень. В его глазах сожаление, смешанное с чувством восхищения.
— Да, уже поздно, — говорю я, желая охладить внезапное пламя, охватившее безумную душу джигита.
— А кто ее жених? Я его не знаю?
— Ты что, парень, не сходи с ума, — пытаюсь успокоить его, — хочешь с ним поговорить, чтобы он уступил тебе ее? Нет, ничего не выйдет, он тоже парень с воображением.
— Не думал, что такие девушки здесь рождаются. Не девушка, а ангел! И почему я такой невезучий?!.
— Эй, вы там, наверху, заснули опять? — раздается возмущенный голос. — Может быть, из-за вас стройку свернуть? Бетон давай, раствор давай!
— Иди, иди, Мангул… Неудобно. Из-за нас работа не должна стоять.
Да, парень, видно сразу, как говорится, с первого взгляда. Он после этого часто влетал ко мне и только о ней вел речи. Подумалось мне: «Одержимый он какой-то», и я забеспокоился. Начал он работать с каким-то азартом, порывом, а теперь вдруг остыл и сник. Не наделал бы беды. Нет, не наделает — парень он с головой, соображает, что к чему. Девушка помолвлена, она уже у всех на примете. Три-четыре дня Мангул не видел ее, и сам не свой. Горячая голова. А я тружусь с великим удовлетворением, будто во мне так долго дремавшие силы вдруг забили ключом.
— Я схожу в аул, — вдруг сказал Мангул.
— Не делай этого, друг, не к добру это.
— Нет, Мубарак, вы не беспокойтесь. Я просто так, хоть издалека посмотрю на нее.
Горячность и безрассудство, что наделали немало бед в горах, в наше время в характерах горцев все, больше и больше уступают место рассудку и хладнокровию.
Вечером после работы веселые и возбужденные возвращались мы всей семьей. У самого аула на дороге поравнялись с нами девушки, которые шли от родников, неся за плечами звенящие медные кувшины, полные воды. Они о чем-то оживленно говорили и не обращали внимания на то, что кто-то мог их слышать.
— Эй, пойдем завтра посмотрим на студентов, говорят, голые работают на стройке.
— Как голые, ты что, очумела?
— Ты у Асият спроси, она мне говорила.
— Не совсем голые, а в трусах.
— Ой, и не стыдно, как же можно?..
— Говорят, один за Асият увязался.
— Сразу?
— Да, как увидел, так его сердце стрела Амура насквозь и пронзила. Говорят, до сих пор рана кровоточит. Ха-ха-ха…
Звонко смеясь, они прошли мимо нас.
— Как вам не стыдно! — молвила моя жена.
И девушки, полуприкрыв платками лица, хихикая, прибавили шагу. И дойдя до площади, разбежались в разные стороны.
— Ну за это ты их пристыдила? Разве вы в молодости не такими были? — говорю я жене.
— Конечно, не такие. Хоть прошли бы мимо, потом уж…
— Какая разница. Они, значит, более откровенные. Не стыдятся говорить все, что на душе.
— И очень плохо… Девушкам до замужества надо быть целомудреннее. Да, что я тебе хотела сказать? Ты видел Асият?
— Прибегала как-то раз.
— Видел на ней платье?
— Ну и что? Такое же, что и на студентках, она же на днях едет экзамены в институт сдавать.
— А я хотела матери сказать…
— Не надо, Патимат. Но красиво же, правда?..
— Красиво-то красиво, может быть, даже в глубине души и мне завидно… — улыбается жена, — но ничего не поделаешь, — время мое прошло.
— Как прошло? Почему ты так говоришь, жена моя? Тебе и сейчас подойдет короткое платье. Ноги у тебя стройные, я же видел…
— Ой, бессовестный, что говорит, а… Вот тебе! — и, встревоженно оглянувшись, она толкает меня в плечо, а сама краснеет, — скажет же такое!
— И скажу! Хочешь крикну во все горло, пусть услышат все, крикну: «У моей жены ноги самые стройные!» — говорю я и отбегаю от нее.
— Честное слово, камень в тебя кину. С ума сошел!
— Нет, не сошел. Эй, эгей! — кричу я. И жена бросается на меня.
— Замолчи!
А Хасанчик хлопает в ладоши и приговаривает: «Папа-мама дерутся, папа-мама дерутся!»
Вот так, почтенные, шли наши дни на стройке, возвращались мы усталые, но в очень хорошем настроении.
ТО, ЧЕГО НЕ НАДО, НЕ ВОРОТЯТ ОБРАТНО
Однажды вечером шел я домой с работы изрядно уставший. На небе меж облаков мерцали далекие холодные звезды, было относительно светло. Когда я приближался к родникам, то увидел на берегу игривой речушки сидящего на камне одинокого человека. Шапки на нем не было, на плечи накинута ватная стеганая фуфайка, ворот белой рубахи небрежно расстегнут, на ногах домашние тапочки. «Что за чудак?» — подумал я. Сидел одинокий человек и будто прислушивался к пению воды, подперев руками подбородок и опершись локтями о колени. Я узнавал его и не узнавал и поэтому наугад обратился: