Люди на гудекане, как всегда, слушали Паранга внимательно, не донимали и не перебивали его рассказ вопросами.
— Я держал ее бумагу в руке, смотрел на нее, слушал ее чириканье, ее смешной, как сама, голосок, какой-то располагающий, обращающий невольно на себя внимание. И вдруг она заметила ослика с корзинами, а в корзинах маленьких детей — девочку и мальчика. Ослика подгонял отец, возвращающийся с сенокоса. В руке у него была коса, которой он размахивал в такт своим шагам.
— Ой, как интересно, какие смешные они. У нас такое сроду не увидишь. Ой, как он размахивает косой, ведь может в детей попасть нечаянно. Вы что ничего не говорите, я все спрашиваю, а вы молчите? Вы меня не понимаете, да вы русского языка, наверное, не знаете?.. а я вот вашего не знаю. Пока не знаю, но я научусь, да, да, обязательно научусь, я усердная, вы не думайте, что я такая маленькая, худенькая и ни к чему не способная, нет.
Вся серьезность и озабоченность исчезла с наших лиц, я не стерпел, улыбнулся и, глядя на нее, рассмеялся, как мальчишка, и она смеялась, от души, так заливисто.
— Вот вы какие, вы смеетесь, вы добрые, приятно видеть добрых людей. Значит, у вас нет неприятностей. Это вы просто разыгрывали меня, да? Хотели показаться мне серьезными, угрюмыми, да? Вот-вот, угадала!
И я, наконец, сосредоточил внимание на бумаге и прочитал. Да, это было направление именно в наш аул учительницы русского языка Галины Ивановны Изотовой. Да, да, она самая, это уже теперь известная, заслуженная, орденоносная. Кто мог предположить, что из той девушки выйдет такой человек. Вот ведь как бывает, а… Это сейчас! А тогда перед нами, ну, козленок, сверчок…
Нет-нет, это был чертенок, и такой, что и камень мог заставить подобреть. Я взял ее чемодан, тяжелый был чемодан. Конечно, что может быть в чемодане учителя — книги. И она мне говорит:
— Не надо, вам тяжело будет, я сама!
Это она мне-то говорит, мне, человеку, который груженную мешками зерна арбу запросто поддерживает на обрыве одним плечом… Этот сверчок мне такое говорит! Ну и потеха! И отвел я ее в подготовленную ей комнату рядом со школой, в двухъярусную большую саклю, конфискованную у бывшего юзбаши Амирбека и отданную под контору сельсовета. Комната, конечно, была пустая, если не считать деревянной тахты, но зато светлая и с печкой…
— Это будет моя комната? Вот спасибо. Честное слово, я рада, и вас я не подведу, а как вас величать?
— Что? — переспросил я, не поняв слово «величать».
— Звать-то как вас?
— Зови, доченька, меня Паранг.
— А где вы работаете, дядя Франк? — так она выговорила мое имя на свой лад.
— Я председатель сельсовета и по совместительству директор школы.
Она растерялась, зарделась.
— Как? Простите, я ведь не знала, ради бога, простите, товарищ директор.
— Ну вот все и испортила.
— А что такое?
— Зачем «товарищ директор», не надо.
— Но я же не знаю отчества.
— И не надо, тем более у нас это не принято.
— Хорошо, тогда я буду звать вас просто дядя Франк, хорошо?
Вот так и обосновалась у нас учительница товарищ Изотова, Галина Ивановна, и немало претерпела, прежде чем найти путь к сердцам людей. Особенно любопытствовали женщины, вначале относившиеся к ней с осуждением, — мол, появляется среди людей без головного убора, волосы бы спрятала, бесстыдница, и смеяться «хи-хи-хи» позволяет себе при людях. И страх был у меня, что детей, особенно девочек, не будут пускать в школу, чтоб с нее пример не брали… Итак, дети ходили в школу, будто их арканом тянули, все больше в лес уходили, на луга. Непривычно было им сидеть четыре-пять часов за партами… Дома дети ели всухомятку. Учительница в сельском Совете предложила, чтобы выделили из дохода сельского общества средства на то, чтобы ученикам прямо в школе давали горячий обед. И представьте, посещаемости стала лучше, да и родители были довольны, что их дети занимаются. Не прошло и года, и следа не осталось от былой отчужденности, и все в ауле были рады приходу Гали в гости. Часто можно было слышать с крыши: «Соседка, эй, соседка, ты прости, что беспокою тебя. Что из вкусного любит наша учительница? Я ее пригласила и не знаю, чем угостить. Говорят соседи, она была у тебя, что ты ей подала?» Через год и к ней стали женщины захаживать, потому что мужья упрекали их: «Погляди, мол, на эту девочку, на этот стебелек конопли, она в одной комнате живет, у нее уютно, чисто, в ее комнату, кажется, целый свет поместился, а у нас десятки комнат, а человека негде посадить». Объяснялись женщины с Галей с трудом, но Галя знала уже на нашем языке обиходные слова.