— Ты дело рассказывай, что ты нам звезды рисуешь, — не вытерпел кто-то.
— Тебе не нравится, не слушай, — бросаю я, — очень даже предметно рассказывает.
— Дайте поговорить человеку, — возмутился даже наш участковый Абдурахман, которого зовут чаще «полковник».
— Тихо! — крикнул Паранг и ударил палкой о камень, — никакой учтивости у людей не осталось. Трехминутный рассказ не могут выслушать, им суть, видите ли, подавай. А что эта голая суть стоит, без атмосферы, без жизни, без звезд?.. Продолжай, уважаемый Кужак, ты разжег во мне превеликое любопытство.
— Спасибо за внимание. Продолжу, значит, я. Вокруг меня… — огляделся Кужак, раздвинув руки, — весь мир будто подозрительно прислушался, глядя холодными глазами. Даже оборванный тоненький серп месяца спрятался за тополя и со страхом выглядывал в просвете. Из темноты высовывались похожие на растопыренные руки ветви поющего клена, а где этот клен, вы знаете… Сразу догадался: значит, кто-то их тронул, значит, за стволом клена кто-то есть. И я говорю: «Выходи, я знаю, ты там!» А он мне: «Сейчас, сейчас выйду, я по нужде!»
Загалдели люди, загоготали, и я не удержался, как тут не смеяться, все так хорошо, так романтично и таинственно Кужак рассказывал, и нате вам: «сейчас выйду, я по нужде!».
— Не смейтесь, дайте продолжить. Утром я проверил, никакую там он нужду не справил. — И вновь люди внимательно прислушались. — Вижу: ковыляет в мою сторону какой-то хромой человек. Есть и в нашем ауле хромые, но такого хромого, который бы хромал, как обезьяна, на обе ноги, у нас нет. «Ага, — думаю, — этот баклажан не из нашего огорода».
— А ты не испугался?
— Еще как, не видите, даже сейчас, когда я рассказываю, хватила меня нервная дрожь. Не каменный же, человек все-таки, а ружье-то у меня без патронов.
— Что у тебя патроны давно кончились, мы об этом знаем, — говорит Кальян-Бахмуд. — Ты давай продолжай.
— Подходит, значит, он ко мне и говорит: «Ассаламу алейкум, дорогой Кужак. Я бы поздоровался с тобой, но руки, как видишь, у меня заняты. И на самом деле, свет из моего шалаша упал на него, вижу я своим единственным, но зорким глазом, что у него в одной руке большой кулек, а в другой бутылка. Он говорил со мной так, как будто всю жизнь росли в одном дворе, и я поэтому не стал спрашивать «кто ты?». Он в шалаше разложил все, что было у него в кулечке. А чего только там не было: и лимон-мимон, и помидор-момидор, и огурцы-могурцы, даже шоколад-моколад и, конечно же, бутылка, вы думаете с белой накидкой, нет, настоящий «КаэС» кизлярский…
— И повезло же тебе, а? — от удовольствия забил в ладоши Кальян-Бахмуд. — Ты, конечно, этих вещей не любишь?
— Ха-ха-ха, послал же бог вороне кусок пиндира-сыра, — смеется Галбец.
— Эх, нетерпеливые же вы люди, — недовольно покачал головой Паранг.
— Правду сказать, уважаемые, я, конечно, рад был такому делу, но такая щедрость от незнакомого человека не могла быть без умысла. Спроси, спроси вот меня, почему я так говорю…
— Почему ты так говоришь, дорогой Кужак? — с уважением задаю я вопрос.
— Спасибо, Мубарак, славный ты человек. Я этому гостю, что расположился в шалаше, как у себя дома, говорю: «Пить коньяк и не запить холодной водой не могу, привычка такая у меня. Я сейчас». Он что-то там пробормотал, мол, есть «Боржоми»… А я — за коровник, и что вы думаете я там вижу? — тут уже Кужак делает совершенно изумленный вид. — В темноте стоит машина и в машину какие-то люди грузят шифер. — Ах, думаю, негодяи, меня, Кужака, хотите вы посадить на вертел для шашлыка. — И он заложил в рот палец и издал звук лопнувшей шины и затем показал шиш, — вот, думаю, вам.
— Скажи, скажи, давай покороче, что ты с ними сделал? Ты же на пост торопишься, — тут уже терпение лопнуло и у Паранга.
— Какой ты нетерпеливый, когда ты свою историю в три аршина рассказывал, я же внимательно слушал, а ты не можешь дослушать мой рассказ длиной в вершок.
— Что ты с ними сделал?
— Ни за что не догадаетесь. Подхожу к ним и говорю: где ваш наряд-маряд, или там разрешение?
— А они что?
— Они стоят и ошалело смотрят на меня. А я ошалело смотрю своим глазом на них. Но их взгляд — я это почувствовал всей кожей — не обещал ничего доброго. Их трое, да если считать и того, что в шалаше, — четверо, а я… один.
— И ты узнал их?
— Одного. И я тут драпанул что есть мочи, спрятался в туалете. Услышал я за собой топот, шепот, шорох, но они меня не нашли. Васалам-вакалам, — на этом Кужак бьет в ладоши, тем самым говоря, что рассказу его пришел конец. Кужак встал…