— Все же меня одолевают сомнения, — сказал я ему, — я думаю, что это была не случайность, он хотел тебя, Ражбадин, столкнуть в пропасть…
— Его уже нет в живых, к сожалению, чтоб спросить. А о покойниках дурно не говорят… — с досадой объяснил директор.
— А почему он один с сыном оказался в машине? — спрашиваю я.
— Мы с нашим участковым оставили его на дороге, бросились тебя спасать, о нем мы и позабыли… Нас удивило то, что он не заинтересовался случившимся и укатил…
— Дурной и страшный человек. А Хафиз мне показался на этот раз очень любезным…
— Еще бы… такое, думаешь, ему простят, нет. С него спросят, Мубарак, и очень сурово, я думаю… Главное, ты… мы испугались… Живи, живи, дорогой Мубарак!
И при нем же вчера проведать меня пришла с пирогами и жена Ражбадина — Анай. И, угощая меня, она все время повторяла: «Спасибо, спасибо тебе, Мубарак, ты спас моего мужа. Сорвись он, в живых бы не остался… Спасибо!».
— Анай уже на стройке, Мубарак, — радостно сообщает мне Ражбадин.
— И что же она делает там?
— Учусь штукатурить… — смущенно сказала Анай, — ничего не получается… Не легкая эта работа, но интересная…
— Тогда получится, получится… — сказал я, желая подбодрить ее. — Спасибо, Анай, очень вкусные пироги…
— Пойдем, Анай, нельзя больному надоедать.
И вместе они ушли от меня. А к обеду жена принесла мне вареной картошки нового урожая. В горах наших почти на месяц-полтора позже созревает картошка, чем на равнине. И сейчас она пока что была мелкая.
— Поешь, с нашего огорода, — сказала Патимат, — правда, мелкая еще, просто несколько клубней проверила. В общем, картошка ожидается… И в совхозе уже приободрились, а то было духом пали, боялись, что колорадский жук уничтожит весь урожай.
— Хоть половину урожая соберем? — спрашиваю я, радуясь в душе такой вести, — ведь столько труда люди вложили.
— Будет, картошка будет, так сказал агроном и всех обрадовал. Даже больше ожидается, — сказала моя жена и взглянула на меня ласково.
— Ну и слава богу.
— Все хорошо, друг мой, только ты побыстрей выздоравливай.
— Я уже здоров, здоров, жена моя, радость моя, — оглядываюсь я, нет ли кого из детей в палате, притягиваю ее к себе и целую.
— Сумасшедший, что ты делаешь? А если кто зайдет?
— Пусть…
— Бесстыжий какой…
Съел я две уже остывшие картошки, величиной с грецкий орех, и выхожу из больницы. Поодаль, на зеленой лужайке резвились дети. У крыльца больницы, словно опьянев от теплых солнечных лучей, воробьи затеяли свои шумные игры, запела на опушке красноголовая синичка, звонкий у нее голосок. «Гу-на, ва-чи-чив!» А воробьи, — ох, какие они драчуны… чуть не заклевали своего собрата, еле спасся бесхвостый комочек… и с трудом взлетел на крышу. Услышав скрип двери, дети обернулись и подбежали ко мне.
— Папа, а где мама? Мы ее ищем.
— Мама отдыхает, она устала, тихо…
— Она нам обещала сварить свежей картошки.
— Она и сварила.
— А где?
— Я сейчас вынесу, вы только идите подальше — вон к тому дереву, и не шумите, хорошо?
— Хорошо, папа, мы не будем мешать маме.
Я вынес им картошку в тарелке, и они с тарелкой этой убежали к лесочку.
Я доволен своими детьми, хорошие они, внимательные, ласковые. Только вот маму не всегда слушаются. Да и тому одна причина — ее чрезмерная доброта. А меня понимают, во мне видят своего защитника и заступника. Фарида, старшая дочь, ей уже двенадцать, перешла в шестой класс, худая, стройненькая — вылитая мама. Десятилетний Ражаб пойдет в четвертый. Он очень похож на меня. Немного избалован, как все сыновья. Моя полненькая Зейнаб пойдет во второй класс, она очень большая чистюля, любит шить и ковыряться в маминых вещах. Мана пойдет в школу в этом году, а Хасанчик, самый младший, носящий имя моего отца, — ему еще только шесть, ни на маму, ни на меня не похож, возможно, в нем еще не проявились так называемые наследственные гены-задатки. Какими они вырастут, кем они будут? Конечно же, настоящими людьми, добрыми и простодушными, полезными обществу.