Габби испытал такое облегчение и такую радость одновременно, что у него закружилась голова. Он медленно развернул ее к себе, взял пальцами дрожащий подбородок и заставил посмотреть на себя.
— Так это ты сделала его хромым?
Она кивнула и медленно открыла потемневшие глаза. Габби сжал челюсть, понимая, что это было слишком легкое наказание для подонка.
— Да, — шепнула Эмили. — В тот момент, когда он скатился с меня, я была так благодарна тебе за то, что ты дал мне нож! Благодаря тебе я спаслась…
Габби не мог дышать, пораженный до глубины души. Пораженный тем, что видел, что она на самом деле верит в то, что он каким-то образом причастен к ее спасению. Невероятно, но его подарок сыграл такую сакральную роль в судьбе Эмили! В их общей судьбе.
— Боже мой, — наконец выдохнул Габби, сраженный еще одной правдой. — Так вот почему они решили, что ты обесчещена! На тебе была кровь, но не твоя.
Она с болью посмотрела на него.
— Тогда я даже не знала, что от этого бывает кровь…
Он больше не мог этого выносить. Габби обхватил ее дрожащими руками и прижал к своей разрывающейся на части груди, где едва билось его сердце. Сердце переполненное безграничной люби и восхищения к ней.
— Эмили, душа моя, если бы я только знал… — прошептал он, уткнувшись ей в душистые волосы. — Никогда прежде я не совершал большей ошибки, чем тогда семь лет назад, когда позволил тебе уйти от меня одной. Я жалел об этом каждую секунду своей жизни, я мечтал вернуться в тот день и остановить тебя еще до того, как ты скроешься за деревьями. — Он взял ее лицо в свои ладони и снова заглянул ей в глаза. — И сейчас я испытываю невероятное облегчение больше потому, что тот мерзавец не привел в исполнение свой мерзкий замысел. Если бы я знал, что произойдет… Я не должен был отпустить тебя, но я так боялся напугать тебя!
На этот раз была очередь Эмили замереть от изумления. Все эти семь лет он считал себя виновным в том, что с ней произошло? Всё то время, что они пробыли вместе, покинув коттедж тети Альбы, он не переставал винить себя? Эмили была потрясена до глубины души. Ощущая давящую боль в груди, она подняла руку и прижала пальцы к его губам.
— Не говори так, — едва слышно вымолвила она. — Ты ни в чем не виноват.
— Ты не понимаешь…
— Как раз я всё слишком хорошо понимаю! — неожиданно взорвалась она, ощущая настоящий гнев. Она выпрямилась и пристально посмотрела на него. — Тогда ты едва знал меня, но всё же понял, как ужасно то, что произошло со мной. А вот мой отец, который обнаружил нас тогда, поспешил на помощь моему насильнику, а не мне. — Эмили вырвалась из рук Габриеля и в очередной раз отвернулась от него. Ее колотило от гнева, боли и обиды за то, что даже по истечению стольких лет поступок отца продолжал причинять ей столько страданий. — Он проклинал меня за то, что я посмела ранить сына его лучшего друга, — срывающимся голосом сказала она, положив руку на свою грудь. — Отцу даже в голову не пришло поинтересоваться, что со мной…
Даже семь лет не излечили раны, нанесенные ее родными, теми, кто должен был защитить ее от грубого и жестокого мира. Вместо этого они, ее родная семя, превратились в карателей и карали ее до сих пор. Эмили продолжала бить холодная дрожь. Ей казалось, что душа снова разваливается на части. Слезы незаметно выступили на глазах.
— Он поволок меня в свой кабинет, — глухо продолжила она, глядя на свои сплетенные руки и побелевшие пальцы. Эмили не заметила, как Габриел встал позади нее, готовый прийти ей на помощь в любую секунду. Такой же бледный, как и она. — Он позвал маму и братьев. Они все тут же бросились к… этому ничтожеству и хлопотали возле него, а я стояла посредине комнаты в разорванном платье, вся в крови, и плача, пыталась всё объяснить… Но этот… он заявил, что это я назначила ему встречу. Будто я соблазнила его. Я умоляла поверить мне, что я ничего такого не делала, но отец назвал меня шлюхой, а потом подошёл и так сильно ударил меня, что я упала на пол…
Габриел не мог больше выносить этого. Он развернул ее к себе за дрожащие плечи. Он не мог позволить ей страдать одной, не мог позволить ей выносить всю эту тяжесть одной. Едва сдерживая неугасаемую ярость на всю ее родню, которую нужно было сжигать на костре, Габриел осторожно вытер слезы Эмили и мягко прижал ее к своей груди.
— Душа моя… — прошептал он, спрятав лицо в обожаемые рыжие волосы, чувствуя, как перехватывает горло. — Моя Эмили…