Турецкого же интересовал, по существу, лишь один вопрос: на основании какого документа разрешается Кисоте проводить пассажиров без досмотра. Снегирев начал было темнить, вилять, но следователь поставил вопрос еще раз — и довольно жестко, не прося, а требуя представить этот документ.
— Поискать надо, давно ведь было, и вообще… — Наконец, когда Снегиреву стало уже невмоготу от настойчивости этого следователя, он вспомнил вдруг, что подобные документы можно выдать лишь по официальному запросу, на что Турецкий многообещающе кивнул:
— Будет, — после чего поднялся и, вежливо попрощавшись, ушел.
Снегирев тут же позвал Пал Палыча и спросил у него мнение о следователе.
Таможенник пожал плечами и сказал:
— Тупица.
— Да? — Снегирев внимательно посмотрел на него и покачал головой. — Ну-ну… — И, разрешив идти, снял телефонную трубку.
Понедельник, 17 июля, день
Три звонка с шереметьевской таможни встревожили Кисоту И свою тревогу она немедленно высказала Баю
Виталий Александрович осведомился, что за следователь, и услыхав фамилию Турецкого задумался Впрочем аттестация его собственная, данная этому молодому человеку, в общем, подтверждалась Но беспокоила его настырность. А вот Кисота вовсе не беспокоила Бая Девка она умная, и связи у нее достаточные для того, чтобы закрыть любое дело. Да и каналами ее Виталий пользовался лишь на первых порах, а теперь имел свои, твердо гарантированные не какими-то указаниями заинтересованных органов, а самым на сегодняшний день убедительным доводом «зеленым хрустом» Начальники могут меняться, а валюта поднимается в цене.
Он посоветовал Кисоте не мандражировать, а вести себя спокойно и достойно. Бай уже встречался с Турецким и примерно понял этого хотя и честного, но провинциальной закваски службиста. В меру умен, но если правильно поставить дело и уместно расставить акценты, то можно рассчитывать и на некоторые услуги. Это хорошо. Вот об этом и стоит подумать. Ну а что касается Димки, тут, как говорится, есть смысл голую правду лепить, но без подробностей, интимное, мол, событие. Был, ночевал, проводила, в чемодане — смена белья.
— Это что ж я, в чемодан его лазила? — возмутилась Алевтина.
— Не лазила, а случайно видела. И даже предположить не могла, что чемодан, возможно, второе дно имеет, понимаешь?
— А ты-то почем знаешь?
— Ты что, дура? Кто ж такие вещи сам говорит? Можно только изумиться по этому поводу, когда тебе скажут. А валюту он мог совершенно спокойно, кстати, в любой коммерческий банк положить на чужое имя. Между мной и тобой у него было вполне достаточно времени. Словом, не тушуйся, Алька. Можешь и обо мне обмолвиться, что ходатайствовал о кредите и так далее. То есть постарайся как можно меньше врать. Лучше вообще правда, ну, скажем, полуправда. А соврешь — попадешься, они мастера ставить ловушки. А в общем, я тебе скажу, впечатление-то — одно, а как быстро он раскрутил это дело, только диву даешься Неужели ас? Ну посмотрим. Раскусим. Звони обязательно
И вот теперь она со скрытым интересом рассматривала сквозь большие свои очки-хамелеоны сидящего перед ней Турецкого. Что он важничает— да, что, вероятно, самовлюбленный тип, тоже, пожалуй, есть. Широкоплечий, гибкий и, видимо физически сильный, этакий немножко скандинав — русоволосый и светлоглазый. Мужчины подобного типа всегда привлекали Кисоту Таким вот был и Димка. Но почему был? Что, разве она его уже похоронила? А кто сказал, что он умер? И она поймала себя на том, что выбрала абсолютно верный тон. Пусть этот следователь толкует ее слова, как хочет, но он должен почувствовать, если он не полный идиот, ее искреннее и весьма сочувственное, может быть, даже в чем-то материнское отношение к Богданову.
Турецкий почувствовал большее. Одного только не мог понять, чем эта дамочка, какими достоинствами, отвлекла Вадима от его красавицы-жены. Вечная загадка. Он же ночь у нее провел, о чем Алевтина Филимоновна сообщила, слегка, правда, потупившись. Но это, быстро поправила она себя, к делу отношения не имеет, поскольку вопрос чисто интимного свойства, и она очень рассчитывает на его понимание всякого рода., и так далее, и тому подобное. Ну разумеется, естественно, а как же!.. Что еще мог ответить мужчина на его месте, которому только что доверили важную сердечную тайну! А между тем худые и длинные, как у профессиональной музыкантши, пальцы ее сами по себе, машинально, перебирали бумаги на столе, коих было великое множество, и заворачивали в трубку уголки. И тут же их распрямляли, разглаживали.