Гурам наблюдал за происходящим из окна второго этажа и только стонал и колотил себя кулаками по голове от бессильной ярости. Все пропало! Идиоты! Болваны! Убийцы! Твари безмозглые! Ничего поручить нельзя! Запрещал же всякое оружие… Что теперь делать? Куда бежать… к кому за помощью? Весь дом обложен… Отстреливаться? Так ведь перебьют же как котят беспомощных…
Выход был пока только один. Если получится…
И он приказал своим охранникам открыть дверь и как можно дальше спрятать оружие, хотя у Емельяненко — уз-нал-таки Гурам старого своего врага — этот номер, конечно, может не пройти, отыщет. Ну а с этим кретином, со свиньей Малаховым, тоже больше нечего церемониться: может заложить. А если его сильно напугают, то и по-крупному. Щелковские дела его, конечно, не касаются, поскольку чужой район, но здесь в нескольких трудных ситуациях выручал, за хорошие деньги конечно, не даром. Могут Малахова тряхануть, и тогда посыплется с него, как со старого дерева… Поэтому ему лучше помолчать, а совсем хорошо, чтобы он вообще замолчал. Мкртыч сделает.
Гурам стал лихорадочно вспоминать, какой компромат может быть в доме. Вроде бы чисто… Вот именно — вроде бы. Ведь неизвестно, что вдруг обнаружится в карманах у мальчишек, хотя он всегда категорически запрещал держать в доме что бы то ни было, что могло дать органам повод для подозрения, не говоря уж об аресте. Говорил, приказывал, даже, случалось, наказывал, а, выходит, если верить мудрому Мкртычу, под собственным носом проглядел родного племянничка — с его наркотой вонючей, «колесами», или, черт его знает, чем он там себе башку дурит… Если жив… Кто же из них погиб? Ашотика жалко, если он. А Мишу еще больше…
Мысли перекинулись на Ларису. Не успели убрать, мерзавцы. Впрочем, сам еще больше виноват: не тянуть, не похоть свою тешить надо было, а немедленно убрать, чтоб и следа не осталось. А теперь вся надежда, что успел ей Мкртыч хороший укол сделать. Вряд ли очнется, а если и выживет, в себя придет не скоро. А без нее кто докажет, что он, Гурам, как зеленый мальчишка на бабу кинулся? Спросят, кто мучил! Кто-кто, Гоги, наверно. Все подтвердят. А где этот Гоги? А вон на улице убитый лежит. Гурам видел, как подлец Гоги выхватил пистолет. Зачем?! А потом упал словно подрубленный, бедный мальчик… Но зачем оружие применил, идиот! Когда он упал, Гурам понял: живые так не падают. Покойные так падают, прости его душу и прими Господи… Зато мертвые не могут возражать или оправдываться. Пусть теперь сам полковник перед начальством своим оправдывается: зачем человека угрохал? Пусть он по всяким своим комиссиям походит пока…
В другом беда, до суда далеко, а полковник — вон он, сюда идти хочет. И из его железных лап так просто не вырвешься. Придется все самые дорогие связи подключать. И не нервничать, ошибок не делать. Это полковник ошибки делает, людей стреляет…
Идут… Гурам набрал полную грудь воздуха, резко, со стоном, выдохнул и, сгорбившись, поплелся вниз, волоча ноги, словно бессильный, совсем старый человек, которого пришли обидеть злые, нехорошие люди.
Они встретились возле распахнутой настежь двери. Всяких опасных преступников повидал на своем хоть и не очень долгом, но насыщенном событиями веку Турецкий. Такого же — дряхлого и мирного — видел впервые. Но это оказалось лишь первым впечатлением. Гурам, как ему показалось, пробовал сыграть одновременно сразу нескольких человек, при этом путаясь в их внешних характеристиках. Вот он немощный, худой и длинный старик. А вот вдруг промелькнула в его движениях тигриная пружинная силища. Нарочитая сутулость и одновременно достаточно тренированный разворот плеч. С одной стороны — этакий пенсионер из бывших путевых обходчиков, с простым и даже в чем-то приятным лицом, иссеченным добрыми морщинами. Но туг же в нижней части лица нет-нет да и мелькнет какой-то хищный волчий оскал. Странное лицо, будто скроенное из лиц двух полностью противоположных по характеру людей. И еще одно почти сразу увидел Саша: главным в
Гураме был не дед-сказочник, а все-таки волк. Человек, имеющий два лица, но чего они оба стоили, знали, вероятно, лишь те, кто близко сталкивался с Ованесовым — по словам Никиты, скользким, как угорь, и опасным, словно тигр. И название вспомнил Турецкий, подходящее для этого неведомого зверя: барракуда, да и только…
Гурам, казалось, проявил мало интереса к тем, кто приехал беспокоить его на отдыхе. Просто и по-домашнему пригласил всех пройти в гостиную, сам, покряхтывая, придвинул к огромному полированному круглому столу в центре комнаты несколько глубоких и удобных кресел. Сел сам и медленным гостеприимным жестом предложил присесть остальным.