Переглянувшись с Никитой, Турецкий, не садясь, представился, положил на стол перед хозяином свое служебное удостоверение и ордера на обыск и задержание. Затем представил Емельяненко и остальных членов оперативно-следственной бригады, за исключением судмедэксперта, который, сказал он жестко, в настоящий момент занимается тем, что приводит в чувство жертву похищения и насилия. Там же, закончил он, находится и подполковник Грязнов, которому начальник МУРа лично поручила заниматься делом о похищении человека и лишении его свободы, сопряженное с причинением ему физических страданий.
Гурам почти не реагировал, только изредка вздыхал с глубокой печалью: он будто хотел показать всем своим видом, как бесконечно страдала его нежная и добрая душа. Сидел, низко опустив голову, и лица его не было видно. Но Саша заметил: как по мере его речи напрягалась шея Гурама — совсем не старческая, скорее это была шея племенного быка.
Турецкий говорил спокойно, Ованесов так же мрачно и спокойно слушал — не возмущаясь и не перебивая. Единственный, кто нарушал эту почти идиллическую картину знакомства, был Малахов, который пыхтел и ерзал на стуле — кресла ему не хватило. Но вот Гурам лишь слегка поднял голову в сторону майора, и Малахов тут же сник и затих. Понятые, не садясь на предложенные стулья, застыли возле двери, испуганно глядя на происходящее. Им бы, этой пожилой паре вытесняемых из Нового поселка огородников, кабы не такой случай, до конца дней своих не довелось побывать в подобном доме. «Это ж надо, как богатые-то люди живут! — читалось в их глазах. — А на вид-то такие простые. Что на свете творится!..»
Они уже видели и покойника, накрытого пластиковой накидкой, и несчастную светловолосую красивую женщину, над которой, как сказал им доктор, надругались живущие в этом богатом доме армяне.
Дослушав Турецкого до конца и ознакомившись с ордером, подписанным не кем-нибудь, а замом Генерального прокурора России — ишь, на каком уровне дела нынче делаются! — Гурам обреченно и устало пожал плечами и развел тяжелые, будто натруженные, руки в стороны: мол, против закона какие могут быть возражения? Приехали, значит, вам так надо. Идите и делайте свое дело, тайн в доме нет — смотрите, ищите, пишите…
Вот так примерно прозвучал его негромкий, хрипловатый монолог.
Ребята Емельяненко тем временем собрали в обширной гостиной всю домашнюю обслугу и охрану. И были эти молодцы, за исключением разве лишь одного — пожилого человека неприятной наружности, одетого в простой поношенный костюм, — на удивление схожи и лицами и внешним видом: джинсы и короткие кожаные куртки с многочисленными косыми «молниями», золотые цепочки на шеях и дорогие часы на левых запястьях. И еще — у всех мрачные, ожесточенные взгляды.
— Ну и последнее, — сказал Турецкий. — Прошу всех говорить по-русски. Этот язык вы все хорошо знаете. Переговоры и всяческие советы по-армянски будут немедленно пресекаться, а нарушители изолироваться. Для пользы дела. Все поняли? — И, не дожидаясь ответа, резко заключил: — Значит, согласны. Очень хорошо для начала. Прошу оперативно-следственную бригаду приступить к выполнению своих обязанностей. Ключи от помещений! — Он протянул руку к Гураму.
— Не надо, — презрительно бросил тот, но быстро спохватился и добавил смиренным тоном: — Все открыто. Если что закрыто, скажи — откроем.
Гурам перешел на «ты» — это что-то новое. До последней минуты был на «вы», вежлив. Почему же?
— Попрошу на «вы», — строго заметил Турецкий.
— Извините, — тем же тоном ответил Гурам.
Охранников и обслугу вывели в соседнюю комнату, и следователь, коротко посовещавшись с Турецким, приступил к их личному обыску и допросу, вызывая по одному. Оперативники в сопровождении ребят Емельяненко начали обыск по всему дому. В гостиной остались лишь хозяин, Турецкий, Емельяненко и один из его бойцов для связи.
— Я могу позвонить своему адвокату? — неожиданно спросил Гурам.
— Успеете, — вмешался наконец Никита. — Позвоните тогда, когда мы разрешим. А пока тебе, — Емельяненко нарочно подчеркнул это «тебе», — придется ответить самому, без посторонней помощи на все наши вопросы. А их у нас накопилось много. И еще предупреждаю: вопросы будут прямые и потому нехорошие для тебя, Гурам. Но отвечать придется. Это я тебе лично гарантирую. Влип ты, Гурам, и всерьез наконец. Долго я ждал этого момента. Терпеливо. И ты про то знаешь. Потому не кривляйся и не притворяйся немощным стариком, я тебя знаю. А ты знаешь меня. И последнее, для твоего же спокойствия — учти: при попытке побега… Сам знаешь, а я тебе этого не говорил, понял? Я все сказал. Начинай, Саша. И спроси, когда он начнет Малахова закладывать: сразу или немного потянет в надежде, что тот сумеет каким-нибудь способом дружкам позвонить. Не сумеет, Гурам, мои парни глаз с него не спустят, а если попробует, худо ему будет. Он уже и так прокололся, когда тебе позвонил нынче. Можешь не отвечать, мы своими ушами слышали…