Ну в самом деле, чего ее там держит? Лето на взморье — понятно. Тяга к заграничной жизни — тоже, в общем, объяснима. Тем более что родилась не сегодня, а в те недавние годы, когда говорили: «Хочешь за шестнадцать рублей заграницу повидать? Вали в Ригу». Как же, как же! Кафе на углах с мензурками бальзама и официантками, охотно откликающимися почему-то больше всего на немецкую речь. «Гу-тен таг, ауфвидерзеен!» И на их лицах умиление. Не, совсем не то! Сейчас этих заграниц — по всей стране: вали — не хочу. И в одной из них наверняка уже обретается этот поганец Вадим Богданов… Тьфу ты, черт! Как говорится, привидится же на ночь глядя!..
О чем он? Ах ну да, все об Ирине и ее капризах…
Но ведь, если взглянуть с другой стороны, и он совсем не сахар. Имея в виду его работу. Те двадцать четыре часа в сутки, когда мысли заняты исключительно ею, родимой… Где тут на жену выкроить? Разве что вот такая ночь, как сегодня, при условии, что и она пройдет благополучно и не поднимет вдруг среди ночи истошный вопль той же Шурочки, Александры Ивановны Романовой: «Ой, хлопцы! Шо ж вы наробылы!»
А была бы рядом Ирка, глядишь, и не мчался бы среди ночи ее верный муж — действительно верный? А то! — неизвестно за какими приключениями… Впрочем, ведь и он, Александр Борисович, тоже живой человек. Пусть даже со своими странностями. И то, что он делает — скажем так: чаще всего, — служит только для пользы дела. И никак иначе. Ну а если работа бывает сопряжена с малой хотя бы толикой удовольствия, что ж, тем лучше для работы.
Все. Убедил себя. Глянул в зеркальце: на корме чисто. Как сегодня сказал Никита, «упреждать врага и всячески его опровергать»? Нет, «искать опровергнуть»! Ну а мы чем занимаемся? — подумал самодовольно. Тем самым и занимаемся. Эх, раззудись плечо!
Улицы возле Славкиного дома оказались основательно перерыты. Разбуженный Грязнов не сразу сообразил, что уже приехали. Только, помотав головой, задал ну совершенно идиотский вопрос:
— А тебе чего, так и не удалось вздремнуть?
Именно предельно искренний тон вопроса напрочь убил Турецкого. Он смеялся так, что Грязнов пришел в себя и сам сумел оценить всю глубину собственной мысли.
— Да где б ты был сейчас, родной ты мой! — надрывался Саша.
— Ага, — согласился Славка. — Точно. Кажется, я совсем уже того. Давай объезжай эту кучу и за ней сразу налево, а потом направо и через двор — в соседний, в наш. Тут, когда встречаются две машины, — хана. Как те бараны на мосту. Гляди-ка, приехали!
Вероятно, он только теперь узнал свой дом и проснулся окончательно. С таким умением спать, заметил Саша, сообщая Грязнову весьма расхожую шутку, хорошо пожарным работать.
Вот так, вместе с необходимостью совершить скачки с препятствиями, исчезли в какой-то неопределенной дымке и те немногие муки совести, если это были все-таки муки, которые роились скупо в душе Турецкого на ночной дороге.
Их, разумеется, ждали. И не просто ждали, а давно. О чем свидетельствовали любимые Славкины котлеты — огромные, с чесноком, в которые он не замедлил сунуть свой немытый палец и при этом укоризненно покачать головой: непорядок! Остыли!
Похорошевшая и немного располневшая Нина, которую Саша давно уже не видел — не доводилось как-то, — ринулась исправлять оплошность. Чмокнув Турецкого в щеку, она сразу вернула к жизни ту давнюю раскрепощенность и свободу отношений, которые с ее появлением стали основой Славкиного дома.
После подобного демарша Саше уже ничего не оставалось, как обогнуть стол, наклониться к Карине и, вдохнув добрую порцию ее восхитительных духов, поцеловать ее в шею, возле уха.
— Хочу в ванную, — заявил Турецкий без всякой задней мысли.
— Ишь, какой прыткий! — восхитилась Нина. — Успеешь, не все сразу, сокол сизокрылый!
Саша почувствовал, как вопреки его желанию щеки у него вспыхнули. Когда-то первая его любовная встреча с Кариной произошла именно в ванной и в Славкиной квартире, о чем не преминула ему напомнить эта бестия Нинка.
— Дураки какие, — солидно заявил он, — мне же руки помыть. Полдня за рулем. А у вас, гляжу, только одно в голове.
Карина звонко смеялась, вытирая уголки глаз кончиком салфетки.
— Смейтесь, но помните, хорошо смеется тот, кто смеется последним, — сказал он, уходя мыть руки.