— Иждивенка… — дрогнуло от обиды сердце Егорки.
Именно так называет сосед с третьего этажа свою жену, когда ссорится с ней. Кричит: «Самообман, ты только моя тень! Иждивенка! Иждивенка!!!»
Вернулся Федор и тоже поспешил надеть праздничный костюм.
— Папа, — шепотом, чтобы никто не услышал, обратился Егорка к вошедшему в комнату отцу: — «Иждивенка» это — что? Ругательство?
— Ну… иждивенцы — люди, которые нигде не работают. Зачем тебе это?
— …Как наша соседка Жанна Ивановна? — подсказал Егорка.
— Жанна Ивановна просто спекулянтка! — ответил отец.
Спекулянтка… Это слово тоже нехорошее. Вчера на улице одна женщина кричала на толстую тетку: «Ты зачем столько муки накупила? Я тебя выведу на чистую воду, спекулянтка!»
— Значит, — решает Егорка, — иждивенка… спекулянтка… А как же наша мама?! — вскрикнул мальчик. На его лице все: обида, протест, жгучая любовь к маме…
— Наша мама… — отец обнял сына. — Она не иждивенка, а неутомимая труженица.
— А там ошибка! — в радостной надежде заблестели глаза Егорки.
— Где? Какая ошибка? — не понял Федор.
Но Егорка уже выбежал из комнаты.
С минуту мальчик сидит над раскрытым паспортом. У него сильно колотится сердце. Зачем в мамином паспорте написано слово, каким ругаются?..
Егорка решительно обмакнул перо в свою беленькую чернильницу и, прикусив кончик языка (за эту привычку ему от родителей попало), старательно зачеркнул «иждивенка». Но так как Егорка еще не умеет распоряжаться мелкими буквами, то вписать то, что задумал, не решается. Он снова обращается к отцу:
— Папа, пожалуйста, напиши вот тут, что наша мама — неутомимая труженица.
Светловолосый гость, узнав, за что Егорка стоит в углу, сказал:
— Огня в соломе не спрячешь. Разве вы не труженица? Ваш Егорка справедливый человек: заступился за мать. И все тут.
А Северов добавил:
— И надо его немедленно амнистировать!
Папа засмеялся, и мать строго приказала Егорке:
— Марш руки мыть!
Все, очень оживленные, сели за стол. Только одна Егоркина мама была грустная и молчаливая. Она сказала:
— Конечно, это ошибка… даже очень обидная ошибка. Ну, написали бы в паспорте «домашняя хозяйка». Ведь жена мужу подруга, а не прислуга?
— А наша учительница Клавдия Макаровна все ошибки сразу видит! — голубые глаза Егорки полны света. Он собирается еще что-то сказать, однако укоризненный взгляд матери напоминает: только невоспитанные дети вмешиваются в разговор старших.
Прошло несколько дней…
Светловолосый гость, которого пана называет «земляком», мама — «настоящим человеком», а Жанна Ивановна (она теперь каждый день приходит звонить по телефону, и в коридоре потом долго пахнет хорошими духами) именует его «писателем», оказывается, здорово поет самые любимые папины украинские песни, и говорит по-украински, и сам книги умеет писать. Одну свою книгу он подарил папе с надписью.
Хорошо, что сейчас зимние каникулы! Егорка уже побывал с дядей Петром в Эрмитаже, в цирке, в театре, где показывали балет «Спящая красавица». И это еще не все! Дядя Петро подарил ему электрический фонарик. И каждый день, конечно тайком от мамы, они едят по две порции мороженого!
Очень полюбился Егорке этот большой, веселый и добрый человек. Но он укладывает свои вещи в чемодан, собираясь в дорогу.
— Дядя Петро, живите всегда у нас. Не надо уезжать, — просит Егорка.
— Не могу.
Глаза Егорки полны недоумения и обиды. А Петру так не хотелось, чтобы глаза эти, большие, чистые, затуманила обида. Но как объяснишь мальчугану, что тяжело жить за лагерной проволокой, ходить под автоматом советскому человеку, обвиненному в преступлении, которого он не совершал. Но невыносимо, трагично, хуже смерти ему знать, что уже никто ему не верит, никому он не нужен, все отвернулись от него…
— Надо ехать, друг мой Егорка! — отвечает писатель. — Хороший человек в большой беде, и ему надо помочь.
Случилось так, что Северову пришлось срочно вылететь в Среднюю Азию, и в Воркуту Петро уехал один.
Страницы «Северной тетради»
Петру разрешили свидание с заключенным Скобелевым.
Обожженное лицо стриженого, начинающего седеть двадцатишестилетнего Леонида Ивановича не имело ничего общего с юношей на фотографии, которая лежала в отцовском бумажнике, бережно хранимом Петром Ковальчуком. И все-таки серые выразительные глаза, полные веселых, задиристых искорок, давали право думать, что то лицо и это — одно.