— Тише, товарищи, — сердито бросил он.
Сергей Миронович продолжал:
— И пусть нам трудно сейчас, товарищи, но прямо же с завтрашнего дня надо начать организацию большой детской технической станции в Ленинграде. Заводы помогут нам с инструментом, дадут на первое время токарные станки. Как, дадите? — обратился Киров к директору Путиловского завода.
— А как же, Сергей Миронович? Это же очень нужное дело, — вставая, живо ответил директор. — Мы и мастеров своих дадим, будут там на первое время инструкторами.
— Хорошо, очень хорошо, — светло улыбаясь, проговорил Киров. — И так, товарищи, кто еще хочет высказаться по этому вопросу?
— Разрешите мне, — проговорил длинноносый, сидящий впереди Рубкина.
Старому сталевару трудно было слушать этого человека не потому, что он сыпал скороговоркой, а потому, что мысли, которые он высказывал, настолько возмущали Рубкина, что старик делал над собой огромное усилие, чтобы сдержать себя и не крикнуть: «Хватит голову морочить!»
Когда же тот елейным голосом заговорил, что-де, мол, когда-то рабочие Питера с малых лет только и знали грязную изнурительную работу, превращаясь через десять-одиннадцать лет в стариков, так зачем теперь, когда наши дети могут подольше оставаться детьми, увлекаться спортом, отдыхать, радоваться счастью, добытому им отцами и братьями, зачем этих детей с малых лет заставлять корпеть над станками, ходить в промасленной одежде…
Тут Рубкин не выдержал и крикнул с места:
— А детьми, которые имеют талант строить, мастерить, изобретать, пусть занимаются дядьки с Сенного рынка? Так? Леню Скобелева и Федю Рубкина они заставили пуговицы у детей отрывать, знаем ли мы, на какие дела посылают они других подростков? Я сам мальчонкой пришел на Путиловский, там вот и состарился, а спросите меня, нужна ли нашим детям самая что ни на есть оборудованная детская техническая станция, скажу: очень даже нужна.
И хотя взявший после Рубкина слово белокурый человек доказывал, что во Дворце пионеров тоже есть неплохие мастерские, Киров твердо сказал:
— Детская техническая станция будет организована в самые ближайшие дни.
Не трудно представить восторг, с каким Ленька, влетев к себе в подъезд, увидел там Федьку, лихо съезжавшего на животе с лестничных перил. Ленька с распростертыми объятиями ринулся навстречу Федьке, тот же, не удержавшись на ногах, со всего размаха налетел на Леньку, свалился вместе с ним на пол, и они оба, довольные встречей, весело расхохотались.
— Федь, помнишь? Тогда, последний раз… Там, около булочной, ну, когда за нами погнались… — первым пришел в себя Ленька. — Мне надо те пуговицы…
— Знаю, принес, вот они, — достав из кармана пуговицы, протянул их Леньке приятель.
У Леньки от радости дух захватило. Он схватил протянутые пуговицы и облегченно проговорил:
— А я боялся, что ты…
Федька громко и тяжело вздохнул, а потом с присущей ему торопливостью затараторил:
— Эх, если бы ты знал, Лень!.. Гори они огнем, эти пуговицы! Пойдем, я тебе расскажу…
Мальчики поднимались по лестнице, на этот раз не перепрыгивая, как всегда, через одну ступеньку. Ленька — очень серьезный, сосредоточенный, а Федька — энергично жестикулирующий руками.
— У нас дома поднялась такая кутерьма! Помнишь, Лень, когда за нами тогда погнались, я махнул сразу на Сенной, к тому дядьке. А он, видать, будку закрывает. Я ему пуговицы отдал за долг, помнишь мы ему за плоскогубцы еще были должны? Ну, так вот…
Они остановились у дверей квартиры Скобелевых. На этот раз Леньке не надо было выворачивать карманы, чтобы найти ключ. Но эту перемену в Леньке Федька, конечно, не заметил. Ускользнуло от его внимания также и то, что Ленька повесил свое пальто на вешалке в передней, не бросив, как всегда, на первый попавшийся стул. Сам Федька, не снимая пальто, прошел за Ленькой на кухню и, энергично сверкая глазами, продолжал рассказывать:
— Так вот, прихожу я с рынка, а дома только один дед. Не успел я стакан молока выпить, как он спрашивает: «Федор, ты не знаешь, куда мать иголку и нитки задевала? Ну-ка найди мне». Я пошел в комнату, где швейная машина стоит, снял деревянный футляр, вижу: маленькая розовая подушечка, в которую мать иголки втыкает, висит на своем месте. Кричу деду: «Какую принести: маленькую иголку или большую?» А дед: «Все равно какую». Я взял большую, потом кричу: «Нитку черную или белую?» А он: «Черную». Открываю машинный ящик, беру катушку черных ниток и иду. Гляжу — у деда в руках мамино старое пальто. Дед хмурый такой и бурчит под нос: «За всех вас работать надо. Вишь, мать замоталась, некогда ей и пуговицы себе к пальто пришить». И вдруг ласково-ласково так спрашивает: «Федор, у тебя не найдется пуговицы, чтобы матери пришить?» А я сдуру возьми да и вытащи припрятанную коробку из-под монпасье.