— И чем завинилась наша Дзвиночка перед богом?..
Ганна раздвинула занавеску и увидела в колыбели ребенка, который, запрокинув головку, с хрипом ловил ротиком воздух.
Глотая слезы, над ребенком склонилась еще совсем молодая мать.
— Когда девочка заболела? — спросила Ганна, поспешно доставая из чемоданчика термометр и стетоскоп. — Это очень важно, прошу вас, вспомните, сколько прошло дней с момента начала болезни.
— Сразу как уехал в Мукачево мой муж… Уже пятый день, — сквозь слезы проронила мать, не противясь тому, что доктор выслушивает девочку.
— Сколько месяцев дочке?
— Годик… — теперь лицо матери выражало не только тревогу, но и нетерпение поскорее облегчить муки ребенка.
«Да, очень поздно… тяжелая форма», — подумала Ганна.
— Ой, не делайте укол! — взмолилась мать.
— Надо, милая, надо…
Ганна ввела сыворотку. Тревожное раздумье, и на минуту Ганна теряет самообладание от страха: ребенок задыхается… Неужели понадобится операция?
— Доктор… — холодеет мать. — Она умрет?..
— У вашего ребенка дифтерия гортани и дыхательных путей, — Ганна чувствует, как дрожит ее голос. — Это очень опасно… Надо немедленно в больницу.
— Нет! Не дам! — истерично вскрикнула мать. — Господь не оставит нас…
— Милая, поверьте, я хочу спасти вашу девочку, — со всей силой убеждения обнадеживала Ганна. — Теперь уже минуты решают жизнь ребенка. Умоляю вас, поверьте мне…
«У, сатанистка, как унижается… А когда Сойчиха хотела эту самую «товаришку докторку» отблагодарить курочкой и парой десятков яиц, какую из себя баронессу-гордячку показала: «У нас лечение бесплатное…» — так и кипела злобой фельдшерица. — А ко мне как привязывается: «Вы обязаны, Христина Ивановна, обращать внимание на свою внешность. Одеваться чисто и опрятно…» А чтоб тебя вода взяла! Скоро, скоро вам, слугам сатаны, всем конец наступит!..»
Между тем гуцулка больше не протестовала. Она торопливо начала завертывать малютку в одеяло, но руки ее так дрожали, что никак не могла с этим справиться.
— Позвольте мне, — мягко отстранив ее, сказала Ганна.
Тягостная атмосфера беды, которую принесла в дом болезнь единственного ребенка, казалось, лишила сил молодую мать.
Старик, словно оцепенев в каком-то тупом отчаянии, стоял посреди комнаты, когда Ганна с ребенком пробежала мима него.
Во дворе Ганна сказала:
— Христина Ивановна, пойдите в сельсовет, там вам помогут выяснить — возможно, инфекция уже распространилась по селу. Потом позвоните мне в больницу.
— Добре, — коротко опустила глаза фельдшерица.
Софийка знала более короткую тропинку вниз по косогору и, раздвигая на пути ветки сосняка, шла впереди, то и дело оглядываясь на молоденькую докторшу, которая бережно несла ребенка.
Потому ли, что в воздухе крепко пахло хвоей, или потому, что ветер утих и солнце по-летнему припекало непокрытую голову, а может быть, и от непривычной крутизны, по какой приходилось спускаться, у Ганны вдруг закружилась голова. Пришлось остановиться, даже на минуту присесть на камень, отдать матери малютку. Достав из чемоданчика косынку, Ганна поспешно накинула ее на голову.
— Теперь я понесу, — пошла вперед Софийка. И почти побежала вниз, к дороге, где из-за крутых поворотов машины всегда замедляли ход.
Когда они достигли асфальта, Ганна снова взяла ребенка, видя, что изнуренная бессонными ночами Софийка едва стоит.
И вдруг Ганна невольно вздрогнула, поняв, что малютка умирает у нее на руках.
«Если бы машина… если бы!» — где-то у самого горла стучит сердце Ганны.
Взгляд матери, невыносимо скорбный, следит за ней. Надо не выдать себя, надо казаться спокойной…
— Господи! Чем перед тобой завинилась моя Дзвиночка?.. За что ты наслал на мое дитя такие страдания и муки?.. — снова полились слезы из глаз матери, охваченной ужасом.
— Легковая машина! — облегченно шепчет Ганна.
В ту же минуту она выбегает на середину дороги и, высоко подняв на руки ребенка, ждет.
Машина затормозила.
«Неужели Любомир Ярославович?..» — волнение, смущение и радость слились воедино.
Секретарь райкома поспешил навстречу бегущим к нему Ганне и незнакомой молодой гуцулке.
— Позвольте, — Ярош хотел взять у Ганны ребенка.
— Нет, — отпрянула она, тяжело дыша. — Вы болели дифтерией?
— Не помню.
— Тогда… это опасно, я сама понесу.
И все же Ганна была вынуждена прибегнуть к операции.