Это уже было в середине мая. По дороге на поле девчата повстречали секретаря райкома.
Да, он за тем и приехал, чтобы посмотреть участок комсомольско-молодежного звена.
— Правда, у нас густая кукуруза, Любомир Ярославович? — похвалилась Ева.
— Сейчас мы это проверим, — многозначительно улыбнулся Ярош.
Он отсчитал в одном рядке сто лунок и, обнаружив четыре пустые, усмехнулся:
— Густая, да не совсем! Давайте подсчитаем, сколько вы недоберете кукурузы. В одной лунке два стебля, допустим, на каждом будет по два початка. Думаю, весом в сто пятьдесят-двести граммов. Вот вам на каждой пустой лунке по шестьсот, а то и по восемьсот граммов потери. А на всех ваших семи гектарах, если подсчитать?
— Так мы подсадим, — тревога зазвенела в голосе Надийки. — Мы понимаем, не все в колхозе верят в кукурузу, но мы докажем. Верно, девчата?
— Конечно!
— Я на вас крепко надеюсь, — сказал Ярош.
И хотя лето было неблагоприятное, дождливое, звено Надийки провело три поперечно-продольных глубоких рыхления междурядий, и кукуруза поднялась, как молодой густой лес. Каждый стебель был отягощен двумя-тремя массивными початками.
И вот в один осенний день, перед уборкой урожая, к Надийке подошла одна из тех, которые покинули весной звено.
— Я хоть на уборке буду вам помогать… Можно? — смущенно попросила Анастасия.
— А где Терезия и Эмилия? — спросила Ева.
— Они… — Анастасия махнула рукой. — Совсем бросили работу. Какие-то тайны у них завелись, куда-то по ночам бегают…
Открыться бы Надийке перед Лесей, что к матери зачастил тот самый лесной обходчик, который купил отцовское ружье. Он даже иногда почует у них… А вот язык не поворачивается…
Ахнула Надийка, когда вошла в дом и, пораженная, увидела, что исчезли образа.
— Теперь у меня бог в сердце, — тихо и кротко отозвалась мать.
Образа сперва лежали в низенькой, пахнущей деревом повитке, а потом незаметно от людей мать и вовсе куда-то убрала их…
Уже в какой раз, словно выбирая самые ненастные ночи, мать уходит куда-то… Возвращается на рассвете. Думает, Надийка спит, не видит, как мать подкрадывается к сундуку… Отомкнет сундук, что-то спрячет туда и снова закроет. Еще раз проверит, хорошо ли замкнула… Потом шнурочек с ключом на шею себе повесит…
Девушка не узнавала свою добрую, трудолюбивую мать, вдруг ставшую похожей на часы без маятника.
Бывало прежде по утрам мать хлопочет у печки и возле досчатого навеса, под которым лежат нарубленные дрова. «Нет, нет, доню, садись за стол, мне помогать не надо»… И до ухода на работу они славно так позавтракают, да и с собой еду захватят. Теперь матери не до мирских сует. Закутавшись в шаль, сидит над библией и шепчет:
«И прогневался Моисей на военачальников, тысяченачальников, стоначальников, пришедших с войны, и сказал им Моисей: для чего оставили в живых всех женщин?.. Убейте всех детей мужского пола и всех женщин, познавших мужа на мужском ложе, убейте, а всех детей женского пола, которые не познали мужского ложа, оставьте в живых для себя…»
А то вдруг Надийка испуганно проснется, думая, что мать опять канула куда-то в черный омут беззвездной ночи, но нет, сидит она у догорающей лампы и, похудевшая, обессиленная, будто кого-то поджидая, шевелит губами, шепчет разные там истории, пугающие Надийку какой-то бессмысленной жестокостью.
Все это было так страшно, что девушке хотелось убежать и никогда больше не возвращаться домой…
Переживания гложут Надийку, как ржа железо. Доярки повстречаются с ней, без огня варят: когда ж мама на ферму выйдет? Жаль на ее коров глядеть…
— Мама хворают, — опуская глаза, чтобы не выдать себя, краснеет до слез звеньевая.
— Мамо, так дальше нельзя, — забежав в хату, плачет Надийка. — Людям стыдно в очи глядеть… Я ж комсомолка.
— У нас с тобой разные боги, — отрешенно промолвила мать. — Хочешь быть со мной одной веры — кидай сатанистов…
Воскресенье. Но Надийка и ее подруги еще ранним утром, до восхода солнца, ушли в поле. Конечно, хотелось бы, возвращаясь назад, прошмыгнуть незамеченными: смущались своего будничного вида, да что поделаешь, другой дороги нет, надо пройти мимо церкви, где под высокими соснами стоят парни в длинных полотняных рубашках, вышитых шелком и бисером. На каждом широкий пояс, разукрашенный медными узорами. Хоть и жаркий день, а гордость гуцула — расшитый яркой цветной шерстью киптар накинут на плечи.
О, нет, Надийка и не догадывается, что поселилась она в сердце не у одного смелого до дерзости лесоруба, робеющего пригласить ее на танец в клубе. Даже имя этой девушки обжигало, как первый поцелуй.