— Какой же это тогда друг? Это фашист! — заявляет Левко.
Кремнев улыбается одними глазами.
— Не смеет Гефест ослушаться своего отца, громовержца Зевса. Неумолимо карает Зевс того, кто ему не повинуется.
Сила и Власть торопят Гефеста.
— Скорей, скорей бери оковы! Прикуй Прометея могучими ударами молота к скале! — кричит Сила. — Напрасна твоя скорбь о нем, ведь ты скорбишь о враге Зевса.
— Сильней бей молотом! Крепче стягивай оковы! Не смей их ослаблять! Хитер Прометей, искусно он умеет находить выход и из неодолимых препятствий, — сурово приказывает Власть.
— Вот подхалимы, — зло роняет Левко.
— Да, прикован, наконец, Прометей. Но это не все, нужно еще пронзить ему грудь стальным острием.
Жалко Гефесту Прометея.
— Опять ты медлишь! — гневно кричит Сила. — Ты все скорбишь о враге Зевса! Смотри, как бы не пришлось тебе скорбеть о самом себе!
— О Прометей! — прошептал Гефест. — Как скорблю я, видя твои муки.
— Трус и предатель, вот он кто! — возмущается Левко. — У самого в руках громадный молот, а он… Стукнул бы этих злодеев по башке — и в море сбросил! Да я бы… я бы ни единым словом с таким другом…
— Между прочим, и Прометей хранил гордое молчание. За все время, пока приковывал его Гефест к скале, он не проронил ни слова, даже тихого стона.
Прометей сделал жизнь людей счастливой и поколебал власть Зевса и его помощников — олимпийских богов. Прометей знал, что Зевса постигнет злой рок, будет он свергнут с царственного Олимпа. Знал титан и великую тайну, как избежать Зевсу злой судьбы, но нет, не узнает тиран, как спастись ему, никогда не узнает, кто отнимет у него власть…
И вот лежит Прометей, распростертый, на высокой скале, пригвожденный к ней, опутанный оковами. Жгут его тело палящие лучи солнца, проносятся над ним бури, его изможденное тело хлещут дожди и град, зимой же хлопьями падает на него снег. И этих мук мало! Каждый день громадный орел прилетает, шумя могучими крыльями, на скалу. Он садится на грудь Прометея и терзает ее острыми, как сталь, когтями.
Но нет, непреклонным остался гордый титан.
— Как ни мучь ты меня, громовержец Зевс, но все же настанет день, когда и тебя повергнут в ничтожество, — грозит тому закованный Прометей. — Вот сидишь ты теперь, могучий, на светлом Олимпе и мечешь громы и молнии, но они тебе не помогут…
Тут Кремнев умолк, заметив, что мальчик весь изменился в лице: он будто к чему-то с тревогой прислушивался.
— Чуете, трембита? — вдруг проговорил Левко. — То с полонины… Случилась какая-то беда… Дедусь условился: если какая опасность… на помощь вот так будет звать…
Олексу Валидуба с большой осторожностью привезли в село и сразу положили в больницу.
Узнав, об этом, Кремнев поспешил туда.
Ганна встретила Евгения Николаевича бледная, растерянная.
— Ну, мой бедный Гиппократ, что случилось?
— Ничего не понимаю, Евгений Николаевич, — чуть не плача, прошептала Ганна. — Больной жалуется на покалывания в сердце при ходьбе, глубоком вдохе. Внезапно теряет сознание. Ума не приложу. Пульс ритмичный, удовлетворительного наполнения. Температура нормальная. Анализы крови превосходные. Электрокардиографические изменения не наблюдаются. Но чувствую, что здесь что-то более серьезное, чем ревматизм.
Кремнев внимательно осмотрел и опросил старого чабана.
Оставшись снова вдвоем с Ганной, он задумчиво сказал:
— Мое личное впечатление, так сказать, интуиция… Короче — необходимо срочно сделать рентгеновский снимок сердца. Хотя исключается слепое ранение, однако — чем черт не шутит? Бывают случаи попадания инородного тела в сердце. И если стенка сердца повреждена не на всю толщину и проводимость возбуждения через нее остается не нарушенной, то электрокардиографические изменения не наблюдаются, и наличие инородного тела в сердце само по себе еще не может дать характерных изменений на электрокардиограмме.
«Этого еще недоставало», — невольно вздрогнула Ганна.
— Схожу к председателю, — сказал Кремнев, — попрошу машину. Повезем старика в райцентр.
В районной больнице их с изысканной вежливостью принял хирург Рудь. Выше среднего роста, хотя и весьма уже располневший, хирург подтянут и независим.
— К сожалению, главврач заболела, она рентгенолог. — Но тут же хирург успокоил: ключи от кабинета у него, и он охотно берется сделать рентгенологическое исследование.
Через полчаса все сходятся на одном: да, в стенке левого желудочка сердца — иголка длиной в восемь сантиметров.