— Сердце совсем останавливается…
— Переливайте! Скорее! — тихо, но властно командует Кремнев.
«Поздно… — отвечают испуганные глаза ассистента. — Конец…»
Кремнев и сам чувствует, что за плечами стоит смерть, оскалившаяся в торжествующей улыбке.
«Нет! Я еще не бросил в бой последнее оружие!» — мысленно кричит хирург и решается на «прямой массаж».
Кремнев прикоснулся к обнаженному сердцу старого Валидуба, властно сжал сердце и разжал руку. И так он повторял это до тех пор, пока не онемела рука…
Рудь утирает тампоном пот с лица Кремнева. Он потрясен этим невиданным поединком хирурга со смертью…
— Мышца сжимается сама! — роняет Кремнев в драматическую атмосферу операционной.
Да, сердце Валидуба ожило под пальцами Кремнева. С начала операции прошло полтора часа. Рана уже зашита. Кремнев весь взмок. Он бледен, устал.
— Благодарю вас, коллеги, — говорит он и выходит из операционной. Ему нужно записать протокол операции.
Кремнев провел всю ночь на стуле, рядом с кроватью Олексы Валидуба.
Запрокинув седую голову, лежал старик, как мертвый. Но к утру его глаза с легкой раскосинкой открылись.
Да, усач с белыми как лунь косматыми бровями узнал доктора. Угадывалось, о чем-то хотел спросить, но голос ему не повиновался.
В течение последующих четырех дней Кремнев не покидал больницу. Лишь на пятый день, когда он был совершенно спокоен за Олексу Валидуба, позвонил в райком Любомиру Ярославовичу, чтобы тот подвез его в Родники.
После грозы воздух был чистый, и, выйдя на улицу, залитую солнцем, Кремнев почувствовал, как он сильно устал. Но на душе было легко и спокойно.
Часть вторая
Страницы «Крымской тетради»
Белая полна тумана почт рассеялась, когда поезд «Чоп — Москва» остановился на перроне львовского вокзала.
— Ганночка! — первой бросилась Мелана навстречу выходящей из вагона подруге. — Наконец-то выбралась погостить у нас… Как я соскучилась по тебе…
Через минуту Ганну уже окружили все домочадцы.
Объятия, поцелуи… Глаза у всех светятся радостью.
Петро, успев опередить Кремнева, взял у сестры чемодан и понес к выходу.
В одном такси, конечно, всем не уместиться.
— Я с Ганнусей, — заявляет Любаша, и ее темные глаза с бойкими искринками полны решимости.
Наталка, поеживаясь от холода, крепко держится за руку Ганнуси: она уж наверняка будет сидеть рядом.
В первую машину Петро усадил Ганну, Наталку, Любашу и Мелану, во второй поехали Кремневы и он сам.
Ганне кажется, что ничего не изменилось дома за годы разлуки. По-прежнему вся семья по утрам собирается за завтраком в кухне-столовой, все нежны и внимательны друг к другу. Только вот, к ее немалому огорчению, Петро стал много курить.
Зато Мелана совсем бросила курить, еще больше похорошела. В вечерней школе учеба шла успешно, и этим летом она собиралась поступить в мединститут. Каждую свободную минуту она старалась быть с Ганной.
Вот и сейчас, едва прибежала с работы, переоделась и — к Ганночке.
— Разве ты сегодня не в школе? — приветливо улыбается Ганна.
— По средам и субботам мы не учимся. Что ты читаешь?
— Этюды Петрика. Он задумал написать роман о Кремневе. Правда, Петрик говорит, что эта тетрадь, где описывается детство героев его будущего романа, может быть, и не войдет в книгу.
— О, тем более интересно прочитать.
Мелана взяла в руки тетрадь и спросила:
— Как будет называться книга?
— «Светя другим — сгораю…» Но брат не любит, когда «суют нос» в его рукописи, — засмеялась Ганна. — Я тайком.
Мелана, казалось, уже не слушала подругу, приковавшись взглядом к началу этюда.
— Читай вслух, — просила Ганна, присаживаясь на диван и беря в руки вязанье.
Мелана читала:
«Темно-зеленая зубчатая листва была сплошь усыпана каплями росы, однако крапива от этого не меньше обжигала худенькие босые ноги Керимки — восьмилетнего сынишки портового грузчика. С опаской поглядывая на веранду домовладельца Евстахия Савенко, мальчик подкрадывался к колодцу, возле которого на рваной циновке жалобно повизгивали беленькие щенята. И он уже нагнулся, чтобы взять одного из них, как вдруг из-за куста бузины выскочила Пальма, крупная вислоухая дворняжка.
«С цепи сорвалась, — подумал оробевший мальчик, заметив, что вслед за собакой волочилась по траве цепь. — Еще покусает…»
Пальма оскалилась на Керимку, будто он разлучил ее с детенышами, но, увидя щенят живыми и невредимыми, успокоилась и принялась их облизывать.