Кречет перелил похлебку из судка в алюминиевую миску и сказал:
— Хлеб забери назад, доню. И поскорее иди домой. Скажи маме, что я сегодня пораньше вернусь.
— Хорошо, папа.
Около двери Мирося нагнулась и поспешно начала собирать с пола кусочки цветной кожи.
В это время, звеня шпорами, вошли трое в черкесках.
Если бы Кречет мог знать, что вошедшие не просто офицеры, а головорезы из контрразведки, возможно, он сумел бы взглядом или словом дать понять Миросе, как предупредить мать о нависшей над ними опасности. По сюда заходило так много офицеров, чтобы заказать себе сапоги, что Кречет преспокойно продолжал хлебать рыбный суп и даже не очень почтительно сказал:
— У меня перерыв на обед, господа!
Мирося выскользнула за дверь, быстро спустилась по лестнице вниз, пробежала через двор и очутилась на улице.
— Возьми, — сунула она Керимке в руки горсть разных обрезков кожи. — И скорее бежим домой…
На набережной, возле лайбы с арбузами, Мирося и Керимка невольно остановились, слушая, как с разными прибаутками зазывает покупателей старый грек.
— Хо-хо! Куплять арбузы пришли жених и невеста? — неожиданно услышали Мирося и Керимка за своей спиной.
Дети оглянулись. Перед ними стоял Степка, племянник мадам Савенко. Грозное лицо его, рыжее от веснушек, не предвещало ничего хорошего.
Широко расставив ноги и подперев кулаками бока, он ждал ответа.
— Чего тебе? — насупив черные брови, посмотрел на него Керимка.
— Давай сюда деньги, татарчонок. Ну, что я тебе говорю? — И Степка щелкнул Керимку по носу.
— Не смей, — строго сказала Мирося, — он тебя не трогает!
Степка презрительно смерил ее взглядом и перевел глаза на судок, который Мирося держала в руке.
— Что там? Дай попробовать.
Девочка могла бы сказать, что у них дома больше ничего нет, кроме куска хлеба, который отец не стал кушать, и она несет этот хлеб больной матери, что Миросе самой так бы хотелось съесть хотя бы кусочек… Но стоит ли унижаться перед Степкой?
— Дай, раз человек просит! — нахально запустил руку в судок Степка, но в это время кто-то неожиданно и больно ударил его по плечу. Степка быстро оглянулся и увидел чернявого мальчишку, чуть постарше себя. Мальчишка был без рубахи, в парусиновых, когда-то белых штанах и босой. В левой руке он держал пачку газет.
— Чего к ним пристал? А? — сердито спросил он.
Степка явно струсил, потом вдруг нашелся.
— А тебе-то что? — крикнул он и дерзко сплюнул. — Смотри, а то ка-ак дам!
— Иди, иди, пока самому не попало, — пригрозил маленький газетчик.
Степка оглядел его, худенького, но мускулистого, и, решив, что тот сильнее, пробурчал:
— Неохота с тобой связываться, а то… Вот придешь в купалку, я тебя там разделаю. А вам, сопляки, добавочные банки будут, — посулил он Керимке и Миросе.
Тряхнув кудрявой головой и еще раз сплюнув сквозь зубы, Степка сунул руки в карманы и важно зашагал вдоль набережной.
— Тебя как зовут? Ты кто? — спросила Мирося, с благодарностью глядя на храброго защитника.
— Женька я. А ты?
— Мироська. А он — Керим. Мы в одном дворе живем. И этот Степка тоже там живет.
— Куда идете?
— Домой. У меня мама больна.
Женька сказал:
— Не бойтесь. Буду за вас заступаться. На какой улице вы живете?
— В Греческом переулке, возле фонтана.
— Ага, знаю…
Несколько минут дети шли молча. И вдруг все в Миросе возмутилось против их защитника. Она вспомнила, что отец еще вчера утром швырнул на пол газету «Крымский вестник», которую сейчас продавал мальчишка. Отец сказал: «Грязный, продажный белогвардейский листок!»
Мирося запальчиво крикнула:
— Ты зачем продаешь грязный, продажный белогвардейский листок?
— Тише ты, дура! — схватил ее за руку Женька, а сам с опаской оглянулся.
И не успела Мирося рта раскрыть, как Женька схватил ее и Керимку в охапку и оттащил в сторону. Только этим он спас детей от того, что они не попали под копыта лошадей.
Мимо промчалась линейка с тремя офицерами в черкесках. Кто-то четвертый, без ноги, лежал лицом вниз со скрученными назад руками.
— Папа! — крикнула Мирося, и крепко сжатый кулачок ее поднялся, словно этого было достаточно, чтобы злодеи остановились. Но линейка удалялась, и помимо воли девочки кулачок разжался, рука закрыла глаза, и Мирося залилась горькими слезами.
Когда заплаканная Мирося и запыхавшийся Керимка, как-будто спасаясь от погони, вбежали в комнату, мать сидела на кровати и кормила грудью ребенка. Ее мягкие, густые, цвета воронова крыла, волосы были заплетены в две тугие косы, еще больше оттеняя бледное до прозрачности лицо.