Зов повторился. И на этот раз, как мальчику показалось, он был громче и настойчивее.
— Скорее! — едва дыша, вымолвила Галина и, почти втолкнув Женьку в темный узкий коридор, быстро заперла дверь на ключ.
Уходить маленькому газетчику пришлось тем же путем, каким он сюда пробрался, — через окно в кухне, затем в глухом тупичке штурмовать довольно высокую стену, выложенную из плит ноздреватого камня, а дальше бежать по такому узкому переулку, где лишь с трудом могла проехать арба.
Что-то посильнее страха заставляло Женьку мчать с быстротою гепарда. Яростное ожесточение бушевало в его сердце.
«Так вот ты какой, Олекса Савенко! — гневно сжимались кулаки у мальчика. — Быть может, гадина, это ты выдал белякам Филькиного отца, кочегара с миноносца «Дерзкий»?»
Кочегара Акименко белогвардейцы повесили возле Графской пристани, чтобы спущенные на берег матросы видели, какой конец ждет каждого большевика.
Острой занозой вонзилась в память мальчика надпись на куске фанеры, что болталась на груди у повешенного кочегара: «Я — большевик, хотел гибели России!»
Проходили мимо русские матросы с хмурыми, потемневшими лицами, почтительно снимая бескозырки, а «союзнички», жадным вороньем слетевшиеся в Крым помогать барону Врангелю «спасайт святая Русслянд», толпились под фонарем, где трое суток раскачивалось на ветру безжизненное тело матроса, и, коверкая русские слова, скалили зубы, хохотали, точно в цирке…
«И моего отца ты предал, иуда Савенко! — громко кричало сердце мальчика. — Ну, что с того, если наши узнали, где сейчас томятся арестованные рабочие с судостроительной верфи? А как проникнуть в страшную тюрьму на Северной стороне? Как их вызволить? Стоит только причалить к берегу рыбачьей шаланде или ялику, беляки по ним секанут из пулемета — и амба! Только поминай, как звали…»
Где-то за Корабельной стороной метнулся из-под туч огненный зигзаг, и сильный раскат грома, взорвав тишину ночи, прокатился над горами и морем.
«Видно, будет гроза», — подумал Женька, заглатывая пыль, нагретую дневным зноем. Пот заливал лицо, взмокшая рубаха прилипла к спине, но он бежал, бежал изо всех сил.
И вдруг точно камнем врос в землю. Зардевшийся во тьме огонек мог оказаться просто-напросто светлячком, однако повседневная опасность, под угрозой которой жил мальчик все это время, сделала его осмотрительным.
«А что, как засада?» — быстро отступил назад Женька.
Но в этот самый миг кто-то окликнул его по имени.
Безошибочно узнав голос своего друга, Женька рванулся вперед.
— Почему ты здесь, Филька?
— Тебя жду. Стал уже беспокоиться, — ответил подросток.
«Но, кроме дяди, ни одна живая душа не знала, куда и зачем я пошел…» — подумал Женька.
— На Бастионную идти нельзя, — предостерег Филька и бросил докуренную сигарету. — Там все разгромили… Часового мастера и его дочку арестовали.
— А дядю?
— Его успели предупредить. Ты его найдешь на матросской слободке, сам знаешь у кого.
Если дядя на слободке — Женька спокоен. Там его не только люди укроют от врагов, но и каждый холмик, устланный белым бархатом ковыля, каждый куст, исхлестанный ветром.
Слободку, куда сейчас торопился Женька, населяли потомки героических защитников севастопольских бастионов. Жили они в каменных лачугах с плоскими крышами. В одной из таких лачуг родился и Женька.
Обитатели слободки хорошо знали и уважали братьев Кремневых. Не было мальчишки, который бы не завидовал Женьке, что его дядя Саша может одной рукой поднять выше головы трехпудовый ящик.
Бывало, заболеет где-то кормилец семьи, и нет уже в доме не то что куска хлеба, а даже сушеной рыбешки, и вот придет он, большой, смущенный тем, что даже низко пригнув голову, задевает о закопченную притолоку.
«Д-держи с-свою д-долю», — скажет Александр Кремнев, положив перед больным товарищем деньги. И семья знает: за двоих работал он на разгрузке парохода. А бывало еще и так: грузчик или матрос, доведенный до отчаяния невзгодами тяжелой жизни, вернувшись домой пьяным, избивал жену и детей, обезумев, ломал все, что попадалось под руки, все, что наживалось с таким трудом. И, если случалось Александру Кремневу вовремя подоспеть, буян вдруг покорно затихал. Уронив голову на грудь Александра Кремнева, отец пятерых, а то и восьмерых детей судорожно рыдал, как ребенок. Нет, не чувство боязливого подчинения и страха перед силой этого богатыря гасило вспышки дикого отчаяния.
— Эх, б-браток, не т-туда ты силу с-свою тратишь, — с горечью укорял Александр Кремнев и уводил его к себе.