— Э, дружище, что же это у вас во Львове приказа еще не было?
— Какого приказа?
— Деда-мороза, о переходе львовян на зимнюю форму. Так и есть, пальто у тебя на жабьем меху, а в этой фетровой шляпе первый встречный милиционер тебя арестует, чтобы спасти твои уши.
Молодые люди весело рассмеялись.
— Тогда веди меня в Пассаж. Кремнев говорил, что там я могу купить теплое пальто и меховую шапку.
— Зачем же в Пассаж? Поехали в магазин, который, между прочим, наши модницы по старой памяти называют «Смерть мужьям». Когда-то здесь продавали только женскую одежду. Вот где ты действительно оденешься с головы до ног.
— «Смерть мужьям»? — сверкнул белозубым ртом Петрик. — Звучит довольно зловеще. Но меня, холостяка, это не пугает.
Они сели в такси и поехали по Невскому проспекту в сторону Адмиралтейства.
Трехэтажный магазин был забит людьми. Командировочные сразу угадывались: у каждого в руках по нескольку свертков.
— В Ленинграде есть все, а у нас не то что меховая шапка, но даже мужская рубашка — все еще проблема, — громко сетовала женщина в отделе меховых мужских головных уборов.
Примеряя в кабине пальто, Петро невольно подслушал такой разговор:
— Захочешь, к примеру, день рождения отпраздновать. Позвонишь по телефону, а тебе и ужин и цветы, даже мебель напрокат привезут.
— Мечтатель, — довольно скептически отвечает женский голос.
— Нет, Катя, все это скоро будет, поверь мне.
— Ах, боже мой, ты только взгляни, Володя, такой чудесный материал сгубили! Ты в этом пальто какой-то горбатый.
— Не сочиняй, Катюша.
— Это ты сочинитель-мечтатель, а не я. Продавец, дайте нам другое. В этом пальто мой муж выглядит горбатым. И кривые плечи!
То ли Катюша из соседней кабинки выдумывала — «горбатый» и «кривые плечи», то ли Петру повезло, но пальто он купил отменное.
— Тепло? — широко улыбался Северов.
— Как в бане!
— Теперь мы с тобой наперекор всем ветрам и снегам сможем прогуляться вдоль Дворцовой набережной, а для большей романтики — по скованной льдом Неве подобраться к Петропавловской крепости. Я уверен, за церковной оградой мы разыщем могилу Однорукого коменданта.
— Когда было последнее письмо от Олега?
— Вчера.
— Что пишет?
— Рад, что мы приедем. Пишет, что в нашей дружбе черпает силы. Работает на шахте. Если норму выполняет на сто пятьдесят один процент, один день засчитывается за три. По его подсчетам, в сентябре пятьдесят второго года кончится срок его заключения.
— Когда он будет на свободе, нам легче будет добиваться его реабилитации, — отозвался Петро.
Молодые люди проходили по горбатому мостику над Зимней канавкой, и Петро невольно остановился. Две, три, может быть, пять минут как зачарованный смотрел он на Летний сад, мысленно представлял себе в одной из аллей юного Тараса Шевченко…
— Завтра с утра начнем путешествовать по городу, — взял Петра под руку Северов. — А сейчас поспешим, нас ждут к обеду.
И пока Северов с гостем сейчас добираются на Выборгскую сторону, в квартире Федора Остапяка, где Северов снимал одну комнату, неожиданно разыгрывается такая семейная «драма».
Федор вошел в ванную комнату, где Ольга торопливо дополаскивала белье.
— Жена, а почему и в воскресенье открыта прачечная? — голос мужа со смешинкой, но брови нахмурены.
— А мы без выходных, — Ольга разогнула плечи и краешком передника вытерла пот со лба и подбородка.
Высокий, плечистый, Федор засучивает рукава:
— Пойди переоденься, я все сделаю сам.
— И я… Я тоже хочу помогать, — подбегая, заявляет Егорка. — И на чердак с папой пойду развешивать. Да, мама?
— Нет, нет, — говорит Ольга, — лучше стишок поучи, который в школе задали.
Егорка взмахнул ресницами и сказал:
— Уже выучил.
— Тогда с сестричкой поиграй.
— Очень надо… — Егорка обиженно насупил густые, черные, как у отца, брови. — Людка с куклами возится.
— Ох, сынок, а ты не забыл дать Сереженьке попить водички из бутылочки? — забеспокоилась мать.
— Не забыл. Мамочка, можно, я тоже буду выкручивать белье?
Ольга тверда как алмаз:
— Нет.
Упрямо сжав губы, Егорка не уходит. Он не сводит глаз с больших, сильных рук отца, которые без труда отжимают воду разом с двух простыней.
Но мама почему-то вскрикивает:
— Осторожнее, Федя, не порви! Такая силища…
Отец усмехается и вдруг говорит:
— Чего-то мне припомнилось, как я едва не утонул.
— А кто тебя спас? — голос Егорки сдавлен волнением. — Кто, папа?