— Кто же еще? Все она, родная…
— Бабушка?
— Конечно. Тогда моя мать батрачила на панском фольварке. Бывало, плетется нас четверо, один другого меньше, за мамкину юбку держимся. А она, бедняжка, идет и шатается под тяжелым коромыслом. В этот раз мама несла большущие корзины, набитые доверху панским бельем. И вот она белье в реке полощет, а мы около нее крутимся. Засмотрелся я на рыбок, голова закружилась, и — бултых в воду!
— Там… было очень глубоко? — большие глаза Егорки полны ужаса.
— Не так глубоко, но течение меня сразу понесло, а близко громадные камни…
— Будет, Федя, ребенка пугать, — укоризненно глянула на мужа Ольга.
— Он у нас не из пугливых, — весело подмигнул заметно побледневшему Егорке отец. — Верно?
— А все-таки, папа, страшно… — чистосердечно признался мальчик.
— Хорошо, что мама не растерялась, бросилась в воду, поплыла, вытащила меня, — заканчивает Федор.
Должно быть, с образом матери у Егоркиного отца связаны самые светлые воспоминания детства. И хотя Егорка никогда не видел свою бабушку даже на фотокарточке, со слов отца знает, что у него, Егорки, «точь-в-точь такие же голубые, ну… чисто весеннее небо, глаза, как у бабушки Орыси!»
Федор смеется, вылавливая из ванны что-то пестренькое.
— Оля, так это же платьице…
— Да, да, — подтверждает жена, — это оно, новое.
— Ну и ну! — пожимает плечами Федор. — И уже стирать?
— Еще счастье, что все так обошлось, — вздохнула Ольга. — А то ведь могла и простудиться и даже разбиться насмерть.
— Что случилось? — не на шутку встревожился отец.
— И смех, и слезы, — улыбка жены сразу успокаивает Федора. — Надела я утром Людочке новое платье да, не подумав, сказала: «Оно у тебя с крылышками, как у бабочки. Летать можно». И не заметила даже, как она, раздетая, выбежала во двор. Слышу ее голосок: «Девочки, девочки, а у меня есть крылышки! Я теперь могу летать, как бабочка!» Мне бы выглянуть, да тут заплакал Сережка. Я — в спальню. Присела на диван, кормлю ребенка. Уснул. И только успела положить маленького в кроватку, слышу — со двора крик, плач! «Людка!» — мелькнуло в уме. Бежит ко мне наша дочка и горько всхлипывает: забралась на ограду и прыгнула в грязный сугроб. Даже волосы в снегу.
Егорка, молча слушавший эту историю, по-своему делает вывод:
— Вот глупая! Человеку уже пять, а она… Взмахнула руками и… полетела!
— Могла бы покалечиться, — с ужасом прошептала мать.
— Тебе за день тут хватает работы и тревог с нашим чадом, — посочувствовал Федор.
— Да, сложа руки не сижу и минутки, — призналась жена.
В передней раздался звонок.
— Они, — прикрывая дверь в ванную, прислушивалась Ольга. — Видно, Игорь Викторович свой ключ позабыл взять с собой. Отвори, сынок.
Егорка со всех ног кинулся к двери.
— Кто?
— Посылка вам.
Егорка впустил незнакомого человека, который держал о руках большой фанерный ящик с сургучными печатями.
— Так вы не почтальон? Вы летчик? Да, дядя? — разглядывая человека с ящиком, засуетился Егорка. — Это вы принесли нам?
— Посылка на имя Остапяк Ольги Егоровны.
— Это я, — вытирая руки о фартук, подошла Ольга.
— Попрошу ваш паспорт.
— Ой, да вы проходите, пожалуйста, в комнату. Я сейчас принесу паспорт.
Ольга поспешила в другую комнату.
Вошел Федор. Поздоровался.
— Я вас сразу узнал, — почтительно сказал человек с посылкой. — Вы Федор Остапяк.
— Так точно, — по-военному отозвался Егоркин отец. — Только…
— Да нет, мы с вами раньше не встречались. Просто видел в сегодняшней газете ваш портрет. Вы ведь токарь-новатор?
— Токарь, — с достоинством сказал Федор. Потом извинился и ушел в ванную.
Посылка была с Украины, от дедушки, отца Егоркиной мамы. Он прислал яблоки с той самой яблоньки, которую посадил в день рождения внука Егорки.
Когда за человеком с аэродрома закрылась дверь, Ольга поспешила в ванную, но Федора там уже не было. Он понес два таза с бельем на чердак. И она пошла переодеваться.
Оставшись один, Егорка раскрыл темно-зеленую книжечку и вслух прочитал: «Пас-по-орт».
Из-за маленькой круглой печати на Егорку смотрела чуть испуганная, худенькая девушка, не совсем похожая на его маму. У Егоркиной мамы глаза синие-синие, а тут они черные… У мамы волосы золотые, как солнце, а тут они черные… И все-таки это была мама, потому что Егорка ее сразу узнал. Да и вот, пожалуйста, написано: «Остапяк Ольга Егоровна».
Все слова, которые были написаны в паспорте, Егорке были понятны, пока мальчик не наткнулся на слово, которое его точно огнем опалило.