– Анюа нашли в Мельничьем пруду несколько недель после того, как ее маленькая девочка утонула. Никто не знает, утопилась ли Анюа по доброй воле или упала в воду, когда искала дочку.
Тавис взглянул искоса, чтобы увидеть, удалось ли ему испугать меня. А я и вправду почувствовала, как от страха по всему телу забегали мурашки в самый разгар полуденного тепла.
– Будем искать подорожник, – сказала я. – У нас нет времени глазеть на мельницы.
И ведь это тоже было правдой. Но я видела, что Тавис все же думал: я сказала это со страху.
Мы немножко посидели, и тут парочка стрекоз промчалась над водной гладью. А потом я вдруг заметила, что мы не единственные расположившиеся у ручейка.
– Смотри! – сказала я. – Торговцы!
Тавис поглядел, куда я указала. Чуть выше, у настоящего брода, где ручей был шире и почти становился рекой, небольшая кучка людей и животных утоляла жажду, как и мы. Пожалуй, там было человек и животных семь-восемь да две повозки, увешанные медной утварью и другими товарами.
– Эгей! – изо всех сил заорал Тавис и помахал рукой.
Один из торговцев, подняв голову, всмотрелся, а затем поднял руку в знак приветствия.
– Мы пойдем туда, – сказал мне Тавис. – Поглядим, чем они торгуют.
– А подорожник? – напомнила ему я.
– Да ладно! Пошли! Ведь это всего на минутку. А после мы поищем твою траву.
Я неохотно кивнула:
– Но только на минутку!
– Ведь я же сказал…
Тавис еще раньше сунул свои мокрые ноги в деревянные башмаки и был уже на пути вдоль узкой тропки по бережку ручья. Я последовала за ним. Когда живешь так далеко в Высокогорье, как мы, нечасто доводится видеть проезжающих мимо торговцев, и, даже беспокоясь о Давине, я не могла заставить себя избавиться от щекочущего любопытства. Что у них в повозках?
У Бартола-Котельщика, что приходил в Баур-Кенси раз или два в месяц, всегда были с собой карамельки – белые, и красные, и желтые… А нам, детям, позволяли попробовать по одной. А кому хотелось больше, надо было их купить… Но столько для всего другого требовалось денег… К тому же одной-единственной карамельки – если ее осторожно сосать – хватало почти на целый час. Стоило только подумать об этом, как у меня слюнки потекли, и я решила, что торгаши там, на бережке ручья, окажутся столь же щедрыми, как и Бартол. А почему бы и нет? Я, по правде говоря, никогда в жизни не видала таких прекрасных лошадей, запряженных в повозку мелких торговцев. Одна, длинноногая светло-гнедая лошадь, сверкала, будто медь на солнце.
– Счастливой встречи и добро пожаловать в Лаклан, – приветствовал торговцев Тавис, поклонившись столь учтиво, что вполне можно было бы подумать, что он какой-то там камердинер с кружевными рукавами, а не маленький веснушчатый мальчонка с мокрыми ногами, обутыми в деревянные башмаки. – Можно спросить: что у вас, господа торговцы, в повозках?
– Всякое разное, – ответил один из них, ответил резко и холодно, как мне показалось.
То был широкоплечий чернобородый человек, походивший скорее на воина, нежели на торговца. Что-то в нем было такое… Не видала ли я его раньше? Какое-то беспокойство зашевелилось у меня в животе.
– Тавис, – прошептала я, – остановись! Мы уходим!
– Как? Сейчас? Мы ведь так ничего и не видели!
Он прошел к повозке и по-хозяйски похлопал одну из лошадей по загривку.
– Красивое животное! – одобрительно произнес он. – Господа торговцы знают толк в лошадях.
– А ну вон отсюда, мальчишка! – оборвал его чернобородый. – И руки прочь от повозок! Нам кражи не нужны!
Ну и брюзга! Да к тому же неучтив. Нет, здесь нам, пожалуй, никакие карамельки не светят!
– Идем, Тавис!
Но Тавис, вытянувшись во весь свой рост – а приходился он чернобородому чуть выше пупка, – просто остолбенел от негодования.
– Мы не воры, мой господин. И умнее было бы вам пристойно говорить с нами. Мое имя Тавис Лаклан! Быть может, вы слышали о моей бабушке – Хелене Лаклан, главе нашего клана? А это… – Величественным жестом, словно ярмарочный зазывала, Тавис выкинул руку в мою сторону: – А это Дина Тонерре, дочь Пробуждающей Совесть!
«Да замолчи же ты, наконец, Тавис», – в ярости подумала я. Еще никогда ничего хорошего не получалось, когда во всеуслышание объявляли, что моя мать – Пробуждающая Совесть! И особенно теперь, когда кто-то пытался убить ее. Чернобородый, оцепенев на миг, окинул меня молниеносным взглядом и тут же опустил голову.
– Неужели! – сказал он. – Тавис Лаклан. И дочь Пробуждающей Совесть! Ладно, значит, у нас двое знатных гостей. Вам надо простить мою подозрительность, но нынче на проселочных дорогах встречаешь столько подонков. Подойдите ближе и посмотрите наши товары.